Собески разочарованно покачала головой:
– Вот, значит, как? Знаешь, а мне все равно, где я проживу остаток жизни. На Камчатке, в Монтане, Вайоминге, Средиземье или планете Пандора. Меня беспокоит только одно. Будешь ли ты все эти оставшиеся мне годы рядом, или уйдешь тайком однажды и больше никогда не вернешься?
Михаил устало опустил руки и виновато посмотрел на Оливию:
– Оля, ты же знаешь, что я тоже тебя люблю. И я всегда к тебе вернусь…
– Не верь! Он просто грин-карту хочет! – бросил очередную шуточку Квалья.
– Да ты уже достал, Антон! – гневно заорал Крашенинников.
Квалья что-то тихо проворчал, взял свою трость и, поднявшись, направился к выходу.
– Я достал, – с горькой ухмылкой говорил он, глядя перед собой. – В воспоминаниях о моем детстве, помимо угрожающе-тихого Везувия за окном, отпечаталось еще кое-что. Частые ссоры моих родителей. Темпераментные итальянцы ругаются ярко и памятно. Впрочем, вы их уже переплюнули. А потом все мы имели радость лицезреть, как весь мир поссорился с рассудком, здравым смыслом и самим собой.
Я бы отдал здоровую ногу тому, кто сумел бы показать вам, насколько вы сейчас безобразны в своей ругани…
Сказал он это с такой тоской и надрывом, рвущимися из души, что трудно теперь было поверить в то, будто это именно Антонио так зло и безапелляционно шутил про самолет до Неаполя и грин-карту для Михаила.
Итальянец уже вышел за пределы большого помещения и направлялся к лестнице, когда его окликнул Крашенинников:
– Антон, постой.
Тот остановился и нехотя обернулся, опершись двумя руками на трость.
– В чем дело? Разве я не все акты вашей эсхиловской драмы имел честь узреть?
– Не выходи на улицу, – ответил Михаил.
Квалья нахмурился.
– Это еще что за запрет?
– Это не запрет, Антон. Это предупреждение. Тот медведь-убийца, похоже, снова орудует где-то в окрестностях. В Приморском два человека погибли.
– Ясно, – коротко ответил Антонио и медленно двинулся на нижний этаж, стуча тростью по ступеням бывшей казармы.
Оливия в это время отошла к окну.
Она продолжала сердиться на Михаила и, чтобы хоть как-то справиться со своим гневом, решила просто на него не смотреть. Лучше устремить свой взор на бухту, сопки и далекий вулкан. Камчатские пейзажи умели умиротворять и заставляли забыть обо всем, кроме вечности. Нигде планета не казалась такой живой, как здесь, где ее дыхание и пульс чувствовались во всем – в обыденных земных толчках, термальных источниках и зыбких дымках над вершинами огнедышащих гор.
