Я не позволю никому сытно жрать солонину и лакать березовый сок перед перископом. Поесть-то, может, кто хочет. Но только не здесь. И я сам не буду ни есть, ни пить, пока мы ребят не достанем.
Никита сконфуженно почесал голову:
– Мда, что-то я как-то не подумал об этом.
– Ничего страшного…
– Слушай, Герман Павлович. Ты хороший мужик…
– Это же очевидно, – согласился с Никитой мичман.
Вишневский продолжал:
– Ты уж извини, что мы иной раз срываемся и орем на тебя.
Самсонов махнул рукой:
– В этом тоже ничего страшного.
Я ведь тоже резок бываю. И с вами в том числе. Некоторые мои приятели даже на полном серьезе думают, что из-за моего дурного характера и несдержанного на крепкие слова языка приморский квартет однажды заявится ко мне ночью и придушит, положив на морду подушку.
– Ерунда какая, – засмеялся Вишневский. – Вот идиоты.
– Да нет, Халф, все правильно. Вас боятся. Оттого и порядок. Оттого мы и не сожрали друг друга за все эти годы.
Никита внимательно посмотрел на собеседника:
– Ну, а ты, Палыч? Ты тоже боишься?
Мичман вздохнул, дернув плечом:
– Извини, дружище, но нет.
Это раньше я боялся. За жену, мир ее праху. За сына. Боялся, что действительно придет ко мне ночью кто-то… Кто-то из банд. А потом, когда вы перебили этих скотов, мне очень долго не давала покоя одна назойливая мысль.
– Какая же?
– Почему? Нас были тысячи. А этих бандюг-беспредельщиков? Один на полсотни или даже сотню таких как я. Трясущихся от страха перед теми, кто презрел любые нормы морали и права. Так почему мы ничего не сделали? Почему мы смирились со своим страхом и участью баранов? И почему вы смогли сделать то, о чем мы боялись даже помыслить?
– Потому что никто ничего не делал, – пожал плечами Никита.
– Но кто-то ведь должен был.
– Вот именно. Никто ничего не делал. Потому я теперь ничего не боюсь. Потому что стыдно. Не представляешь насколько стыдно. Вот и усираюсь каждый день изо всех сил, чтобы доказать окружающим, вам, да и самому себе, что все-таки и я чего-то могу. Чего-то стою. Это же очевидно.
– Ну, разве кто-то в тебе сомневается? Да и вообще… Каждый из нас создает единое целое. То самое единое целое, что может преодолеть все что угодно. И тебе уж точно ничего не надо доказывать, особенно после того, как мы прошли через это цунами.
– Я знаю. Я доказал, что что-то могу. Но разве можно останавливаться на этом? Если я что-то могу, значит, я должен это делать и дальше. На совесть. Это же…
– Очевидно, – кивнул Вишневский. – И спасибо тебе за это.
