Такие пачками крутятся возле казино или ошиваются внутри, ожидая очередного идиота-неудачника с маломальским выигрышем и высасывают все деньги в прямом смысле этого слова. Альварес навис над муженьком скалой, сгреб за шиворот.
— Что? Кто? — испуганно захлопал глазами смазливый светловолосый ублюдок, — У меня ничего нет. Денег нет!
Девки сразу и след простыл.
— Где она?
— Кто?
— Таня! Где она?
— А…моя жена? — быстро моргая переспросило ничтожество, — Не знаю. Я ее не видел больше недели. Она по работе куда-то поехала.
Ааа вы кто?
— Врешь, мразь! Она должна была домой вернуться!
— Нет ее! Не вернулась! Что она натворила?
Альварес смотрел на оплывшее лицо Димы, на полные щеки, покрытые щетиной, осоловевшие глаза и влажную, прилипшую ко лбу челку.
— Когда ты говорил с ней последний раз?
— Не помню. Кажется, день назад. Она звонила, говорила ее забрать надо. У меня машины не было.
Значит нашла откуда набрать своего козла.
— Послушайте, чтоб там Татка не натворила я не при делах и денег у меня нет.
Мы это…мы с ней вообще разводиться думаем.
Какой же он жалкий и хочется его мордой об асфальт приложить, Альварес не удержался и пятерней рожу муженька прихватил.
— Ты, мразь, если врешь я найду тебя снова и яйца оторву, а потом засуну их в твою трусливую жирную задницу. Понял?
Тот быстро закивал, а Арманд толкнул его за лицо и подонок отлетел к бордюру, проехался мордой и заскулил.
— Ты меня ударил! Все это видели? Он меня ударил!
Альварес выругался по испански и сплюнул.
— Ты тот испанишка, да? Она о тебе рассказывала.
Запал на Таньку? А ты ей не нужен! Она у меня правильная! Ей только я нужен. Она меня любит.
Альварес пошел на сучоныша в диком желании разодрать на куски, свернуть до хруста голову и отпинать жирное брюхо, но Гонсалес схватил Арманда сзади и удержал.
— Не ввязывайся, — сказал по-испански, — Папарацци раздуют с этого такое — не отмоешься. После проигранного матча тебе это не к чему! Ни одного скандала, помнишь? Не то контракт разорвут с тобой! Успокойся! Поехали отсюда!
Дима сидел на земле и плевался кровью.
А Альваресу вспоминались ее слова о том, что она мужа любит и в груди все ныло, саднило, так будто ребра поджаривались на огне.
Набрал в легкие побольше воздуха, сжимая кулаки, а Гонсалес сам подошел к ублюдку, наклонился над ним и что-то тихо сказал по-английски. Потом достал бумажник и отлистал несколько сотен долларов, протянул козлу. Тот залез в сотовый и начал что-то диктовать, а Гонсалес записывать.
