Где он пропадал? Что делал? Кто довел его до такого?
Что делать?!
«Уж точно не стоять истуканом, Яда!»
Кирилл отмирает, цедит сквозь плотно сжатые губы:
— Уйди Свет, Чернобога ради, уйди, — переводит пустой взгляд на меня. — Уведи его, Яда. Сейчас.
Отворачивается. Его уводит тот парень, что недавно танцевал с Красовской. Все шепчутся и переглядываются. Но мне плевать, я понимаю, что он делает это снова.
Отталкивает. Сейчас, опять, своим видом, безразличным взглядом. Внутри все больно сжимается, желая идти за ним.
Возможно, мы могли бы поговорить, и он бы рассказал, что с ним произошло. Это ведь нормально — разговаривать. Он не умеет… или не желает. Ему надо или так, как хочет он или никак. А я так не могу, хотя мое проклятое сердце уже в его руках, против моей воли, против логики, против всего разумного!"
"Я не понимаю, как он это сделал со мной.
Перевожу взгляд на правую руку демона. Горынев не кажется поверженным. В нем и вокруг него беснуется сила. Другая, горячая, дикая, голодная. ЖИВАЯ.
Светослав сплевывает кровь на пол, морщиться, поднимается без чьей-либо помощи.
Никто не рискует к нему подойти.
А я, неожиданно понимаю, что действительно его не боюсь. Делаю шаг на встречу, кладу ладонь на окровавленный рукав.
— Пойдем, вы и так неплохое шоу устроили.
Он поднимает на меня нечитаемый взгляд, смотрит задумчиво. Его глаза — огненная река.
Возле нас появляется Ульрих:
— Думаю, вам стоит переместиться на кухню. Я тут разрулю все.
— Найди Тима, он с моей подругой был, — поспешно шепчу, таща Светослава за собой.
Толстая дверь за баром ведет сразу на кухню. Сейчас здесь тихо и пусто. Коридор из кухни ведет в подсобку, склад, санузел. С другой стороны — лестница в подвал и на чердак, где я ни разу не была. Ульрих побеспокоился — везде ни души.
За закрытой дверью слышу приглушенный голос бармена и Тимофея, они обещают бесплатные коктейли, слышится сперва неуверенный смех, а затем возобновляется музыка и общий хор голосов.
Мы молчим, ошеломленно уставившись друг на друга.
Решаюсь взглянуть, сильно ли ему досталось. Светослав молча позволяет ощупать себя.
— Как будто бы повреждений нет, — тихо шепчу. — Но откуда тогда кровь?
Горынев издаёт раздраженный вздох, цокает языком:
— Насколько бы было проще, если бы ты была наша.
— Ваша?
— Не бери в голову. Целый я. В порядке.
Но я понимаю. Бабушка говорила, что одна из тату никогда не даст другим навьим меня увидеть. Охранное претани, нанесенное ею на шею, чуть ниже затылка.
