Решил, что постриг все равно дело небыстрое, пусть побудет в тиши и уединении, а там, может, одумается. — очередной тяжелый вздох, и он продолжил. — Царь пытался ее на полдороге развернуть, но Маша лишь пожелала ему счастья и отправилась дальше. Никто тогда не знал, что она тоже беременна, а она и не сказала, даже в письмах ни разу не упомянула… Я смог к ней вырваться только ноябре, а когда приехал, узнал, что она умирает… Послеродовая горячка. — не выдержав, отец прижал ладони к глазам, стирая набежавшие слезы, но быстро взял себя в руки и продолжил свой рассказ.
— Меня тогда к ней пустили попрощаться, а она сразу о дочке просить начала. Чтобы я ей имя свое дал и Царю ничего не говорил. — и, видимо, процитировал сестру: ""Не нужно вносить в его жизнь новый разлад, у них ведь тоже скоро ребеночек родится, да и много ли в том чести, чтобы быть незаконнорожденной? Пусть даже и царской крови? Не хочу я для нее такой судьбы! Поклянись мне, братик! Поклянись, что о тайне ее рождения никто не узнает, а ты мою девочку своей дочкой объявишь! Поклянись!"" — после этих слов отец снова приложил руки к глазам, но на более долгий срок.
В наступившей тишине мы с маменькой сидели, как пришибленные, и не могли вымолвить и слова.
— Я тогда поклялся. Не мог не поклясться. Она ведь умирала… У меня на руках умирала… Я тогда спросил, как она дочку назвать хочет, а она отчего-то заплакала. Тогда я предложил Машенькой назвать, в ее честь. Она головой замотала и попросила, чтобы только не Машей, не нужно ей мамкину судьбу таким именем приманивать.
Уж если так хочу, то лучше пусть Марьей будет, имена разные, а звучание схожее. В тот же день Машенька и померла… — тяжелое молчание и на этот раз глаза отца были совершенно сухими. — Я тогда не знал, что мне делать с маленьким визжащим комочком, что мне вручили монахини. Не знал, как смотреть на этого ребенка и не винить его в смерти любимой сестры, не знал, как сказать, что теперь это моя дочь, не знал, как не нарушив клятву признаться собственной жене, что вовсе не отец этому ребенку.
Я много чего тогда не знал, вот и пустил все на самотек. Только и сказал, что ребенок мой… Я ведь все больше о себе и своей потере думал, а, как спохватился, понял, что теряю гораздо больше. — он посмотрел на княгиню. — Я после попытался все как-то объяснить, но ты меня и слушать не стала. Не знаю, как и простила непутевого…
Не выдержав, маменька встала и подошла к мужу. Она положила руку ему на голову и погладила, утешая.
