Но Брунгильда въехала в погребальный костер на коне, дающее власть над миром кольцо брошено в Рейн. Сумерки богов. Русалки.
Майн гот! Что за образы! Черт возьми! Или не бери нас, черт! Но народ создает легенды не зря, не зря, не зря!
Герман Густавович взял последний аккорд, залпом выпил поднесенный ему бокал шампанского и разбил его одним ударом о стену!
Красавец, обаятельный, из высшего света. Как будто солнце, по какой-то прихоти опустившееся в таежном Томске.
Фрачные гости радостно зааплодировали. Были еще в этой зале танцы, играл пожарный духовой оркестр.
Потом пьяный буддийский монах уехал в гостиницу «Европейская» провожать не менее пьяную Понятовскую, якобы княжну."
"Герман Густавович закружил в вальсе юную жену купца Федора Акулова. О, как рдеют ее красивые губы! Куда ярче вишневого ковра! А венок из пшеничных волос! А гибкая талия! А стройные, но полные и упругие ножки! Брунгильда! Она самая и есть! Но не пьет вина. Это уже плохо, а на что Шершпинский? Разве он не должен платить губернатору вечной благодарностью за свое сказочное возвышение?
Герман Густавович улучил момент, чтобы пошептаться со своим полицмейстером.
Тот отошел от губернатора взволнованный. Да! Деньги, подарки, все это всесильный человек от него принимает и дарит его своей великолепной благосклонностью, но еще большую признательность губернатора он заслужит, потакая его маленьким прихотям.
И будет он, Шершпинский, за губернатором, как за каменной стеной! Губернатор молод, служить ему долго. На жизнь Шершпинского этого хватит! Надо угодить, надо угодить! Уломать Акулиху!
Тут же послал он человека со многими фамилиями за монтевисткой:
— Таскаев! Тащи ее сюда, одна нога здесь, другая — там! Понял, Глупыхин?
Минут через пятнадцать Роман Станиславович встречал Полину у лестницы черного хода.
Он взял ее за руку и провел в укромную комнату, уставленную расписными китайскими ширмами и китайскими же фарфоровыми вазами в рост человека.
Стоял тут и фарфоровый диван, внутрь которого слуги наливали подогретую воду.
Диван как бы повторял изгибы человеческого тела, сидеть на нем было тепло и удобно.
— Полина, ты должна сделать так, чтобы жена купца Акулова отдалась Герману Густавовичу. Когда? Сегодня, сейчас, здесь, на этом диване! Ты можешь сделать это?
Полина наморщила лоб:
— Для этого ты и вывез меня в Томск? Ты меня совсем не замечаешь, вспоминаешь только, когда тебе надо обделать очередное грязное дельце.
— Ты не права. Я тебе щедро плачу. Не время теперь разбираться.
