— И они, правда, — графини Потоцкие?
— Это трудно сказать, но и это абсолютно не важно, главное, чтобы компания была вам приятна."
"Теперь за столом рядом с Анелькой, а может, и не с Анелькой, черт их разберет, Герман все больше воодушевлялся близостью прекрасного существа. Бокал вина добавил Герману прыти, он говорил тосты, острил. Потом пошел к роялю.
Едва Герман взял несколько аккордов, из-за портьеры возникли два цыгана — один со скрипкой, другой — с гитарой в руках. Отирая губы розовым платочком, к роялю подошла Анелька, или та, которая исполняла сегодня роль ее.
Мятный голосок с чуть заметной трещинкой наполнил зал. Герман косил глазом от рояля и видел, как трепещет розовое горло, как капризно изгибаются брови красавицы. Она пела невинность, и он проникался абсолютной нежностью, как к сестре родной. Хотелось взять ее на руки, унести в какой-то теплый рай, охранять, лелеять…
А уже через полчаса они пошли с Германом осматривать зимний сад. И Анелька потом распахнула незаметную дверцу.
Кабинет был обит розовым. Возле изящной оттоманки стояли в горшках диковинные цветы.
— Здесь приятно бывает отдыхать! Тут такой аромат! — сказала полячка.
Герман с ней согласился.
Бутков уединился с Ядвигой (а может, все же с Анелькой? Кто знает?) в другом кабинете.
В это время дворецкий доложил, что из ресторана принесли заказанное Романом Романовичем блюдо.
— Ничего не заказывал! — удивился Шершпинский. — Зачем ресторация, ежели у нас своя кухня?
— Не могу знать! — отозвался дворецкий.
— Принесли два судка, в железной корзине с угольями, все пышет жаром… Куда прикажете?
— Ставь на стол!
В корзине стояло три фарфоровых судка. Шершпинский раскрыл первый судок, в нем лежало два зажаренных человеческих уха. Резко стукнул крышкой.
Во втором судке было два… оборони бог, как жалко выглядели они, вырезанные из чьей-то мошонки. Шершпинский содрогнулся от ужаса и отвращения. В третьем судке — срам сказать что, тоже — жареный… Под судком была записка: «Все, что осталось от Кляки.
Закуси. Скоро и твои поджарим…» Подписи не было, но он все понял.
Бронзовый олень
Улаф Страленберг сидел в своей получердачной комнате с круглым окном, открывавшим прекрасный вид на каналы. Но сегодня он не любовался пейзажем, переданная теткой Амалией рукопись оказалась удивительно интересной. Жаль, что бумагу источили насекомые и мыши. Улаф таращил большие бесцветные глаза, глядя сквозь огромное увеличительное стекло.
