У вас в вокзале карта Петрограда висит. Ну, я взглядом ее на квадраты разбил. Сначала в одном квадрате ищу, где господин Манасевич? Так, в этом квадрате нет, перехожу к следующему. Нашел. Чувствую, тут где-то. И пошли с Аленой, рулон этот тяжеленный тянем. И вот дошли по Невскому до сего дома. С адресом в бумажке сверился — точно! Может, еще кое-что старик Варсанофий! Умеет!
Иван Федорович Манасевич приказал развернуть картину. И зрители увидели залитую лунным светом рощу, огромный глаз, висевший на зелененькой ветке березы, из глаза капали крупные хрустальные слезы.
Внизу картины была птичка, привязанная за ножку к фонарному столбу, она рвалась к глазу, норовя клюнуть его…
— Да, — сказал граф Загорский, — впечатляет! — а сам при этом смотрел не столько на картину, сколько на Алену.
— Кучерявый! — вскричал Варсанофий, причем лицо его в момент покрылось красными волдырями. — Ты на Алену шибко-то не пялься, не то я у тя глаз выну и на ту же ветку подвешу! — И ты, Алена, чего на него воззрилась? Ты не знаешь, а я помню в томских газетах его смазливое личико печатали.
Он с молодых красивых и глупых, как ты, бабенок всю кровь дотла высасывал, поняла? Потом сбежал. Его полиция искала, а он вон где!
Загорский сделал вид, что не слышит старика и обратился к Манасевичу:
— До свидания, Иван Федорович! Как только вы пристроите картину у своих людей, и как только ваши гости отбудут обратно в Сибирь, я снова буду у вас. Тогда мы без проволочек устроим переход.
Помните, затягивать с этим делом — опасно…
Загорский ушел, а Варсанофий осенил дверь крестным знамением:
— Чует кошка, чье мясо съела. Небось сразу слинял отсюда. Иудей, его же сразу видно. Ваше превосходительство! Не доверяйте поганцу! Я истинно русский человек, и мне Богом тоже особливая сила дана. Но я с девок кровь не сосу, я их по Божьему предназначению использую. А вот глаза отвести не хуже этого пархатого умею.
— Он не еврей, он хорват! — заступился за графа Манасевич.
А ты даже и не знаешь, где она эта граница находится и с чем ее едят.
— Знаю, ваше превосходительство! Я скрозь стены все вижу на десять верст вперед, я всех брунетов бляндинами делаю.
— Это в Питере многие парикмахеры могут — волосы перекрашивать."
"— Так они — краской, а я взглядом, и с Божьей помощью.
— Меня, к примеру, ты перекрасить смог бы? — поинтересовался в шутку Манасевич.
Дед тотчас стал смотреть ему в переносицу.
