Матильда Ивановна, госпожа Хотимская-Витте, как бывшая начальница всей пограничной охраны России знакомая пограничникам, давно уже слиняла через контрольную полосу и где-то там лопает шампанское в Стокгольме, в Копенгагене, а может, и в Париже.
Объясните, чего вы ждете? Расстрела? Ведь мышеловка скоро захлопнется! Большевики окрепнут и первое, что они сделают, закроют границу огромным висячим замком. А ключ при каждом обороте будет петь Интернационал! Опомнитесь, Иван Федорович! Нет более царя батюшки, нет вашего друга и заступника Гриши Распутина.
Чекисты не сегодня-завтра скажут: «никакой вы не Манин, а самый настоящий Манасевич-Мануйлов!» И ваши заначки в Питере или где-то еще пропадут. Давайте-ка перейдем границу. На той стороне вы дадите мне адреса ваших заначек, я их заучу, как таблицу умножения, и потом в несколько приемов перетащу ваши богатства через запретную черту. Вам это почти ничего не будет стоить, просто возьмете мне билет на пароход до Америки. Вот и все.
— Нет! — проскрипел Иван Федорович, — я не могу сейчас уйти.
Мне из Сибири должны привезти ценную картину. Я должен отдать ее до поры в верные руки…
— Фи, какой несговорчивый! Поверьте, без меня вы погибнете от пограничной пули. А я вас мигом переведу, сниму вам дачку у знакомого чухонца. И вскоре все ценности будут у вас.
— Картину жду, редкостная очень… — повторил Манасевич.
— Картину? — переспросил Загоренко-Загорский, — а что за картина такая?
Они пили чай, беседовали, как вдруг в дверь постучали.
— Кто там? — тревожно вопросил Манасевич-Манин.
— Из томскова города, «Прощаль» доставил! — сказал голос за дверью.
Манасевич, ощупывая револьвер в заднем кармане, отпер дверь, не снимая цепочки, выглянул в щелку.
Перед дверью стояли мужик и девушка, держа огромный рулон.
— Союз русского народа! — вполголоса сообщил старик, Россия для россиян, и Бог с нами!
— Проходите.
Старик был одет в сермягу и лапти, девушка была в драной душегрее, в платьице, из грубой серой материи, в стоптанных башмаках. Ее хорошенькая головка была повязана красной косынкой и старой шалью.
Дед Варсанофий пояснил:
— Сначала были одеты прилично. Три раза нас с поезда снимали, как чуждый элемент. «Прощалию» пытались отнять. Потом я сменил одежу. Станут лезть: «Куда едешь, что везешь?», отвечаю, мол, бабушке в деревню холсты везем, выменяли на картошку. Смычка города с деревней. Ну, оно и ничего. Доехали.
А тут я ни в какие трамваи, омнибусы садиться не стал. Да в них с «Прощалией» и не влезешь.
