На сцене появился знаменитый бомбист с женой, которая сразу же села за беккеровский рояль.
Морозов читал звездный цикл стихов, а жена при этом играла на рояле. Воры мало чего поняли, потому что речь шла о туманностях Андромеды, о глубинах Вселенной. На всякий случай похлопали поэту-бомбисту, когда он принялся кланяться. Уважали за то, что против закона пошел, дескать, в этом мы схожи.
Морозовы исчезли, а на сцене возник элегантный антрепренер и рассказал о творческом пути певца Касторского, о его многочисленных заслугах, о том, что сам царь ему пожаловал серебряный сервиз со специальными монограммами.
По словам антрепренера выходило, что Владимир Касторский первый в мире певец после Шаляпина и Карузо.
Наконец появился и сам со своим столичным аккомпаниатором-евреем. Касторский запел, и сразу стало ясно — да, голос! Но еще было и огромное чувство в его исполнении. Оно приводило сидящих в зале в трепет. Когда Владимир Касторский исполнял элегию Массне, то на глазах у зрителей и у самого певца были слезы.
Потом свет в зале и на сцене стал меркнуть, и в полутьме зазвучала ария Мефистофеля из оперы Шарля Гуно.
— Люди гибнут за металл…
Сатана там правит бал, там правит бал,
Сатана там правит бал, там правит бал!..
Люди гибнут за металл…
Касторский гневно и страшно рассмеялся, шелковый просторный плащ взмывал за спиной певца, как черные крылья, и казалось, что вместе с дьявольским хохотом изо рта Касторского вырывалось пламя. В зале многие ощутили ужас.
В антракте томские меломаны-профессора и некоторые купцы переговаривались удивленно.
Гадалов сказал Второву:
— Я слушал Касторского в Петербурге, в Москве, в Томске он тоже поет не впервые, но такого чувства, такой подлинной грусти и тоски и гнева в его исполнении я прежде никогда не слышал. Что с ним случилось?
Второв пожал плечами.
Воры слышали этот разговор. Аркашка Папафилов шепнул своим:
— А ведь я у этого певца увел на бану чемодан, а в том чемодане был и тот самый сервиз, о котором говорил этот кучерявый антрепренер. Да еще — фамильное серебро, фотокарточки каких-то женщин в серебряных оправах.
Вот почему у него в голосе — настоящая тоска.
Дядя Костя спросил:
— Сервиз-то уже замыл [16]?
— Да нет, я его себе оставил, больно хорош.
— Отдай! — сказал дядя Костя.
— Потом когда-нибудь! — сказал Аркашка Папафилов, — а то я отдам сервиз, а он петь станет плохо. А я буду ходить на его концерты, пока он не уедет из Томска, наслаждаться буду. А перед отъездом ему в гостиницу этот сервиз подбросим.
