Обезьяна не поняла их намерений и с дикими визгами унеслась в дебри могучей тайги.
Затем рыдал негр Махамба, которому стало жалко негров, гибнущих теперь в Америке в войне между Севером и Югом. И Шерпинский подумал о негодяях, мечтающих создать Соединенные штаты Сибири, и заругался матерно.
Следующий просвет в помраченном сознании Шершпинского случился уже внутри дачи Попова. Он увидел себя на пыльном полу, стоящим на четвереньках. И услышал голос Лерхе:
— Мы слоники, слоники!
В это время в церквушке над могилой Попова зазвонил колокол.
Он звонил гневно и страшно. И Шершпинский мог бы поклясться, что увидел в проеме двери лик самого святого Онуфрия, покровителя золотоискателей и золотопромышленников. Старец был гневен и прокричал громовым басом:
— Вон отсюда, демоны, осквернители! Исчадья ада!
— Уздечкин! Запрягай! — завопил Шершпинский, — все по каретам! Живо!
Страх обуял всех на даче. Колокол продолжал звонить, лошади ржали и вставали на дыбы. Над кортежем кружили в темных небесах встревоженные орлы.
— Шампанское забыли в Басандайке! — напомнил человек со многими фамилиями.
— Винников! Погоняй быстрей! Пусть то шампанское пьет святой Онуфрий!
Кортеж катил в свете луны по дороге, петлявшей меж боров и лугов. Колокол над Басандайкой звонил все глуше. Девицы в каретах торопливо натягивали на себя кружевные французские панталоны и длинные платья, пристегивали крючки и кнопки. Одна из них все никак не могла успокоиться и повторяла, чуть картавя, на иностранный манер:
— Ах, шарман! Шерами!
Пожар! Пожар!
После потери своего великолепного дворца граф Разумовский отправился к Асинкриту Горину.
Он был когда-то дружен с отцом Асинкрита, видным золотопромышленником и скупщиком золота у диких старательских артелей. Отец Асинкрита был также густоволос, как и сын, и тоже звался Асинкритом. Он благоволил к графу Разумовскому, однажды подарил ему самородок, но просил это держать в тайне. Асинкрит-старший вообще был человеком скрытным. Никто не знал, сколько у него есть состояния.
И погиб так: в тайге на охоте другой охотник принял его соболью шапку за живого соболя да всадил заряд в затылок. А вскоре и матушка Асинкрита умерла, как говорили, от огорчения.
Разумовский пришел к Асинкриту-младшему и заявил:
— Сир и наг стою под небом сим! Пощади меня и дворню мою, в которой есть много женщин и деток малых. Приюти. Отец твой поступил бы так, будь он жив. Больше идти некуда. А я твой дом починю.
