– Ты хоть когда-нибудь хотела быть тем, что из тебя сделали?
Меня никогда раньше об этом не спрашивали, и я не сразу нашла ответ.
– Были времена, когда я хотела порадовать королеву или поступать так, чтобы Тирманы были мной довольны. И я старалась вести себя хорошо, быть такой, какой меня ожидают видеть, но это… это было все равно что носить маску. Я старалась, но маска очень быстро треснула.
– Нельзя заставить воина долго носить вуаль покорности.
Я отвернулась, чувствуя, что у меня горят щеки.
– Я не знаю насчет воина…
– Я знаю, – уверенно сказал Кастил.
– С того момента, когда ты осталась в той комнате в «Красной жемчужине» вместо того, чтобы уйти, я знал, что в тебе есть сила и смелость воина. Вот почему ты пошла на похороны Рилана. Вот что привело тебя на Вал, когда напали Жаждущие, и ты давала отпор – сражалась со мной. Вот почему ты не склонилась под замечаниями Аластира, когда впервые встретила его, а бросила вызов его убеждениям. Проклятье, вот что побудило тебя учиться сражаться. – На его правой щеке появилась ямочка.
– Вот почему ты такая – из-за твоей кровной линии.
В груди разлилось тепло, не имеющее никакого отношения к тому, что я сижу у огня.
– Я все еще немного разочарована, что происхожу не из линии перевертышей и не могу менять облик."
"Кастил рассмеялся, и его смех показался мне таким настоящим и солнечным – как и ощущение в моей груди. А когда его взгляд сцепился с моим, я наконец обрела смелость воина, о которой он говорил.
И начала, наверное, с самой неловкой темы.
– Я сегодня разговаривала с Аластиром.
– Он сказал, что собирается тебя навестить.
– Он навестил и… рассказал о Присоединении.
Голова Кастила так резко повернулась ко мне, что я удивилась, как он не сломал шею.
– О чем рассказал?
– Мне правда нужно повторить?
– Что он тебе рассказал?
– Рассказал, что это такое. – Я сосредоточилась на расческе. – Что это обмен кровью, который часто превращается в… э… нечто более интимное.
– Боги богов, он не мог рассказать.
– Он рассказал.
– Я…
Внезапно Кастил разразился раскатистым смехом. Таким громким и неудержимым, что это, наверное, причиняло боль.
Я пронзила его изумленным взглядом.
– Прости, – выдохнул он. – Дорого бы я дал, чтобы посмотреть, как он тебе это объяснял.
Я прищурилась.
– В самом деле?
– Проклятье, да. О боги. – Он провел рукой по волосам, глядя на меня. – Можно предположить? Он сказал, что это грубо и отвратительно?
– Да. Примерно так.
– Боги, вот старый паникер.
