Ярость полыхала внутри, сжигая и доводя до исступления, и, не найдя выхода, превращалась в тянущее, болезненное возбуждение, от которого пересыхали губы и мышцы на ногах сжимались почти до судорог. Потому что хотелось пошевелиться, повернуть голову и впиться зубами ему в плечо, или схватить за волосы и поцеловать, забыв обо всем.
Он отпустил ее так неожиданно, что принцесса пошатнулась, зашипела, обернулась — дракон медленно отплывал от нее, и линии его ауры на теле теперь светились ярко, пульсировали и мерцали.
Перевела дыхание. Выстояла. Снова победила.
— Ты прекрасна, — сказал он серьезно, зависнув в воде почти на середине бассейна. — Стойкая огненная принцесса."
"— Я не поддамся, Нории, — ответила она ледяным тоном. Броня снова была на месте, и снова было спокойно и хорошо.
— Никогда? — спросил дракон и глухо, рокочуще засмеялся.
— Никогда, — подтвердила она, стараясь не улыбнуться.
— Хочешь уйти? Я отвернусь, — предложил красноволосый, отплывая еще дальше.
Разве первая Рудлог может сбежать?
— Нет, — ответила Ангелина, — я еще немного поплаваю.
И честно продержалась еще полчаса, затем сообщила, что выходит, и не глядя, отвернулся ли, ушла.
В спальне было прохладно и хорошо, и простыни были приятны к телу, и сон уже давно ступал за ней по пятам, обещая успокоение и отдых. Но принцесса засыпала долго, тяжело, и мысли в сковавшей тело полудреме текли то лениво, словно приглушенно, то вспыхивали яркими брызгами, заставляя ее сжимать кулаки и зло, глухо стонать от невозможности уснуть и не думать, отрешиться от эмоций от случившегося вдруг на тридцать первом году жизни чувственного откровения.
Кто бы мог подумать, что она способна реагировать так остро?
И почему, Великие Боги, она никогда не испытывала ничего подобного при общении с другими мужчинами? Образованными, достойными, родовитыми, привлекательными, которые ухаживали за ней, насколько позволяло ее положение, и допускали определенные вольности, и прижимались во время танцев, и признавались в любви? И были ведь при дворе и настоящие охотники, совсем не слащавые, знающие толк в соблазнении, которых не пугали ни ее холодность, ни неминуемое наказание от королевы Ирины.
Ни одного она не хотела, прикосновения оставляли ее равнодушной, поцелуи, которые она позволяла себе, когда начала выезжать и все было внове — не вызывали ничего, кроме недоумения. Со временем любопытство ее к чувственной стороне жизни прошло, уступив место уверенности, что это не для нее.
