Белая королева замерла на шахматной доске, признавшись, что у нее нелады с памятью. Пришел его черед выбирать, за кого играть. Надеюсь, Роджер встанет на мою сторону. Даже если разболтает остальным, с тазиками и документами, то сделает это деликатно и не вдаваясь в подробности. Потому что к ответному ходу противника, чуть не снявшего мою фигуру с поля, я еще не была готова.
– Одна тысяча пятьсот пятьдесят девятый от Рождества Христова, ваше величество.
Все-таки далеко меня закинуло. Четыреста с лишним лет!
– Елизавета, – поправила я.
– Роджер, я бы хотела, чтобы вы подготовили книги, по которым мы занимались в… – Сейчас вспомню, он же говорил название! – В Хэтфилде. К тому же меня интересует история государства и право.
– Буду рад исполнить вашу просьбу, ва… Елизавета.
– Спасибо! А теперь, если вас не затруднит, почитайте мне немного, – попросила я, протягивая ему пустой бокал, чтобы он поставил на прикроватный столик. – Болезнь отняла все силы.
– Как угодно вашему величеству, – произнес мужчина.
Кажется, просьба польстила ему не меньше, чем мольба о помощи. Роджер взял книгу. – С какого места вы бы хотели начать?
– С самого начала, – ответила я, устраиваясь поудобнее. – С самого начала!
Так и есть! Придется начинать с азов. Я собиралась выжить в чужом мире и в чужом теле. Кажется, в эпоху, в которую попала, любили рубить головы. Как бы свою не потерять, если поймут, что королева – самозванка.
– Науки – убежище от страха, – негромко произнес учитель, раскрывая книгу.
Я хмыкнула. От страхов и душевных терзаний отлично помогала работа. Много работы, с раннего утра до позднего вечера. Частенько я выползала последней из банка вечером в пятницу, пугая взъерошенным видом охранников, чтобы первой поприветствовать их в субботу. А еще – теннис и кофе. Много кофе! Интересно, как в одна тысяча пятьсот пятьдесят девятом году обстоят дела с этими двумя позициями?
Тем временем мужчина раскрыл книгу, и полумрак комнаты наполнил певуче прекрасный древний язык.
Я закрыла глаза, блаженно вытянулась в кровати, чуть ли не урча от удовольствия, потому что понимала все, все до последнего слова! Лежала и слушала. Затем плакала, скорбя о женщине, которая любила речи Демосфена, к постели которой Роджер Эшам принес «Илиаду». Плакала так долго, пока не заснула незаметно для себя.
Глава 2
Я проснулась, когда неяркое зимнее солнце уже пробивалось сквозь тяжелые ночные занавеси.
