"
"Веко Эрлина нервно подергивалось, на скулах вздулись бугры — так он стиснул зубы. Пусть он и прожил множество лет, повидал чудеса мира, стал героем мифов и легенд, — сейчас он просто человек, трясущийся от страха в разваленной убогой хижине.
— Если получится так, что ты не сможешь доставить Союзника к черному камню, обещай мне, что не убьешь мое тело — но используешь лонакское снадобье и прогонишь Союзника назад, за Порог.
— Я обещаю. Я сохраню тебя.
— Меня? — Эрлин криво и зло усмехнулся. — Брат, я сомневаюсь, что оставшееся после этого еще можно будет называть мной.
Он встал, зябко обхватил себя руками и тихо выговорил, почти прошептал:
— Дай мне ночь. Мы сделаем это утром.
Ваэлин попросил Альтурка заняться связыванием. Талесса знал толк в узлах.
— Пусть сможет дышать, но ничего больше, — сказал Ваэлин, когда лонак опутывал веревкой грудь Эрлина.
Когда талесса завязал последний узел, пришла Кираль. Веревка охватывала Эрлина от плеч до талии, руки были плотно связаны за спиной.
Он с трудом опустился на колени.
Кираль откупорила флакон и глубоко вздохнула, опустилась на корточки, запинаясь, проговорила:
— Извини… будет больно… очень.
— Дорогая моя, мне это уже сказали, — буркнул он. — Тогда давай побыстрее.
Она встала и опустила во флакон тростинку, затем нараспев произнесла — повторила слова Малессы:
— Одна капля, чтобы изгнать их, две капли, чтобы притянуть их.
Эрлин умоляюще посмотрел на Ваэлина, будто напоминал не забывать про обещание. Кираль вытянула из флакона тростинку, покрытую темной вязкой жижей.
Тростинка опустилась, и на кожу Эрлина упали две темных блестящих капли.
Ваэлин ожидал крика, но Эрлин лишь напрягся, стиснул зубы. Жилы на его шее вздулись, лицо побагровело, перекосилось — и он рухнул, забился в судорогах, выгибаясь, колотя пятками оземь, на губах запузырилась пена. Жуткая пытка длилась целую минуту. В конце концов Эрлин затих, вытянулся, мертво уставился в небо.
Ваэлин подумал, что снадобье, скорее всего, просто убило бессмертного и великий план оказался фантазией обезумевшего от горя, отчаявшегося глупца.
Но Эрлин вдруг заморгал.
Он приподнялся, встал на колени, посмотрел на связывающую его веревку, затем окинул взглядом окружающих. В его глазах не виделось злобы и ненависти — лишь чистейшее любопытство. Его взгляд задержался на Ваэлине, и тот, кто занял тело Эрлина, улыбнулся — искренне, даже тепло и с благодарностью.
— Спасибо, — проговорил он.
