Но мы оказались в достаточной мере мудрыми, чтобы в числе первых притворно отбросить суеверия, поклясться в верности Совету, осудить других. Мы завоевали доверие на много веков. Богов изгнали и забыли так основательно, что мы сумели вернуть прежние знаки нашей истинной верности.
Он вытянул руку и растопырил пыльцы, чтобы показать татуировки.
— Совет думает, что это всего лишь традиция тех, кто надзирает за ареной. Императрица, конечно же, не обманулась.
— Она знает, кто ты?
— Она знала задолго до прихода к власти.
Она была здесь много лет назад и тогда носила другое тело. Она приказала мне раскрыть секрет и привести ее сюда, а иначе она выдаст меня Совету. Меня бы казнили по одному ее слову, и я подчинился. А она рассмеялась.
Лицо Варулека исказила гримаса отчаяния и горечи.
— Она высмеяла святое место! — Он с трудом взял себя в руки и уже спокойнее указал на черный камень. — Но она перестала смеяться, увидев вот это.
Рива снова внимательно осмотрела камень и не обнаружила ничего примечательного, кроме исключительного совершенства линий.
Никаких пометок, ничего, указывающего на предназначение. Рива прошла между женщиной и бородачом и приблизилась к постаменту.
Может, это родник?
Она наклонилась, протянула палец к углублению в центре.
— Не касайся его! — прошептал Варулек.
В его голосе прозвучал такой ужас, что рука Ривы замерла сама собою.
— Что это?
— Я не знаю. Никто из моих предков не знал. Но самая первая и нерушимая заповедь, которую вдалбливали любому члену нашего рода, приступавшему к святому долгу, гласит: не касайся черного камня.
— А она коснулась, когда явилась сюда?
Он покачал головой.
— Я надеялся, что она коснется. Но, увы, она слишком уж много знает. Она явилась не одна. С нею был одетый в красное юноша, чуть старше тебя, очевидно, влюбленный в нее по уши. Она сказала ему: мол, если любишь меня, коснись. И он коснулся."
"Варулек подошел ближе, осветил факелом камень. Черная поверхность блестела.
Пролетели столетия, камня никто не касался — но на черной глади не было ни пылинки.
— Что с ним произошло? — спросила Рива.
— Она не хотела, чтобы я увидел, приказала мне стоять у двери. Но паренек содрогнулся и закричал, будто от боли и одновременно — экстаза. Она наклонилась к нему, прошептала что-то на ухо. Тот чуть слышно ответил, но его голос был полон благоговейного восхищения, руки светились странным огнем, искрившимся, словно молния.
