— Неудивительно, что Часы стали ошибаться! — произнесла Уна, расширенными от удивления глазами глядя на расставленные меж шестернями креслица и столики с чашками, наполненными недопитым чаем, заставленные тарелочками с надкусанными и засохшими пирожными. — Это кто ж так постарался?
Но Демьен чуть качнул головой — нет, нет, не это причина! — и компания несмело прошла вглубь комнаты, стараясь ничего не задеть и не повредить.
У огромного, круглого, как циферблат, просмотрового окна, у комода с установленным на нем зеркалом сидела на нарядном пуфике, обтянутом роскошным бордово-золотым гобеленом, некая особа — рыжая, как леса-огневка.
Из полуоткрытых ящичков торчали нехитрые украшения — птичьи разноцветные перья, свисали длинные нитки жемчужных бус, в которых расколовшиеся и потерявшиеся жемчужины были заменены неуместно яркими красными ягодами. Из-за тиканья огромных часов она не услышала голосов вошедших — а может, услышала, да только ей было все равно. Она была слишком занята собой и своим хорошеньким личиком, которое рассматривала в блестящем овальном зеркале.
Ее кипенно-белое платье было воздушным и прекрасным, как плывущие по небу облака, но подол пышной, как взбитые сливки, юбки почему-то испачкан грязью и облеплен приставучими сухими колючими репьями. Вместо браслетов, прокалывая тонкую, нежную ткань воздушных батистовых рукавов и оставляя в них неряшливые дыры, на руках неизвестной болтались плети черного, засохшего терновника, и точно такой же терновник, словно колье, спускался на грудь странной девицы, цепляя платье и портя его.
На голове рыжей чаровницы, чьи огненные кудри по цвету могли соперничать только с красными листьями клена или алыми — плюща, лежал венок… да нет же, корона! Видимо, девица сама сплела ее из пестрых осенних кленовых листьев, гроздьев спелой рябины, горящей огнем меж пучками зеленых сочных листьев, и черных голых веток, годных лишь на то, чтобы по ним скакали маленькие голодные птички с желтыми грудками.
И так, и так вертясь перед зеркалом, поправляя тяжелый венок на голове, прелестница то добавляла в венок цветы иссохшего чертополоха, то вплетала в рыжие кудри яркие мелкие бессмертники.
Карминово-красные губы она то и дело подкрашивала горькой ягодкой рябины, и, оглядев себя в зеркало, оставалась очень довольна увиденным.
— Госпожа Осень, — неприятным, елейным голосом произнес Демьен, заложив руки за спину и покачиваясь на носках, словно строгий учитель, рассматривающий нерадивого проказника-ученика.
