«Ну же, маленькая леди, расплачься! Скажи, какой я мерзавец, и убеги в слезах!»
Однако Адалина не убежала и не позволила скатиться по фарфоровому личику ни одной слезинке. Лишь недовольно насупилась и выдала фразу, от которой Тристан чуть не свалился со стула:
– Вообще-то я умею садиться на шпагат, принц Тристан. А вам и правда далеко до благородного юноши.
В ее взгляде не было страха, только смущение и вызов.
Внезапное злорадство Тристана улетучилось, растворилось, будто его никогда и не было, уступая место странной гордости за девочку.
Адалина уже собиралась уйти, когда он, не сдержавшись, рассмеялся. Мягко и по-доброму.
– Я сказала что-то смешное? – Она попыталась придать тону холодности, но Тристан отчетливо видел ее смятение и любопытство.
– Нет. Просто восхищаюсь вашей храбростью, миледи. Надеюсь, с годами вы не утратите боевой нрав, и, возможно, лет этак через семь-восемь я на вас женюсь.
Адалина криво усмехнулась. Казалось, будто она намеренно скопировала его коронную ухмылку.
– Мне уже двенадцать, принц Тристан. Лет через семь-восемь я буду замужем за благородным мужчиной. А вот вы, судя по вашему пристрастию к вину, пропьете разум и станете обрюзгшим уродливым мужланом. И вряд ли хоть одна из уважающих себя леди согласится стать вашей женой, даже несмотря на ваш титул.
Адалина одарила его презрительным взглядом и ушла с гордо расправленными плечами. Глядя ей вслед, Тристан улыбался до ушей и искренне надеялся, что этой девчушке попадется хороший муж и она не сломает его крутым нравом.
"
"Тристан не стал дожидаться окончания свадебного пира и отправился в гостевые покои. Ему выделили комнату с пианино. Он переступил порог и, на ходу скинув камзол и рубашку, подошел к инструменту. Провел кончиками пальцев по клавишам и начал играть. Не знакомую мелодию именитого музыканта и не написанную когда-то им самим. Она рождалась у него в потаенных уголках сердца, затрагивала струны души, и они напевали свою песнь – нежную и до боли печальную.
Пальцы уверенно вторили песне его души, рождая на свет новую мелодию, которая звонким эхом разносилась по комнате и просачивалась в распахнутые окна. Мелодия еще была нескладной, и Тристан спотыкался на клавишах, на что инструмент отзывался недовольным жалобным ворчанием низких нот и плачем высоких. Но Тристан знал, что со временем отшлифует композицию, усовершенствует ее и на свет появится очередная мелодия его любви. Мелодия, которую никто никогда не услышит.
