– Или вы не считаете себя благородным?
– Не страдаю такой добродетелью. Кто ты, дитя?
Она насупилась и выпятила совершенно плоскую грудь.
– Я Адалина – младшая представительница древнего и могучего рода Ришель. А вы кто? Невоспитанный пьяница?
Тристан не сдержался и громко фыркнул. Эта девочка немного отвлекла его от скуки и навязчивых воспоминаний о сероглазой блондинке, которую он вот уже три месяца не мог выкинуть из головы. Которую сам же и отверг, жестоко оскорбив…
– Слыхал я о вашем древнем, могучем роде.
В частности, о ваших женщинах.
Девочка заученным движением поправила карамельного цвета кудряшки. В ее больших карих глазах вспыхнуло любопытство.
– И что же вы слышали?
Адалина посмотрела на пустующий стул по соседству с ним. Она явно хотела присесть, но этикет не позволял сделать это, пока Тристан не предложит. Однако он не собирался так просто уступать малявке. Он потянулся за бутылкой и наполнил бокал.
– Не хотите выпить со мной, леди Адалина?
– Нет, конечно, мне еще рано, – испуганно промямлила она.
– Вы ответите на вопрос? И вы не представились, милорд.
Тристан сделал смачный глоток вина и облизнул губы, отчего Адалина зарделась как спелая земляника. Он сразу заметил ее взгляд. Мелюзге было от силы лет двенадцать, но именно в этом возрасте девчонки начинают влюбляться. Вот только не в прыщавых нескладных ровесников, а в зрелых красивых юношей. Тристан никогда не страдал скромностью и прекрасно знал, что был непростительно красив. Он снова осмотрел ее с ног до головы, предвкушая, как уже через минуту она сбежит, сгорая от стыда.
Ну или разревется.
– Во-первых, ваше «милорд» неуместно. Я принц Южного королевства, Тристан Вейланд. Во-вторых, я слышал, да и знаю на собственном опыте, что женщины из рода Ришель никчемны в одном важном умении – раздвигать ноги перед мужчинами.
Он пристально посмотрел в глаза девочки, ожидая реакцию. Ее щеки из нежно-розовых стали пунцовыми, а рот приоткрылся от изумления. Тристан уже готов был отпраздновать маленький триумф громким хохотом.
Будь здесь матушка, она бы придушила его за такое поведение в обществе ребенка, а Рэндалл так и вовсе бы упал в обморок со стыда.
Перед его глазами пронеслось воспоминание, как он оскорбил Анну, когда та ночью пришла к его покоям выяснять отношения. Ему было больно видеть ее слезы. Когда она убежала, его грудь и горло жгло от своих же собственных мерзких слов сильнее, чем от ее пощечины.
Тристан почувствовал странное злорадство.
