Ей захотелось уйти? Что ж, в добрый путь. Пусть катится на все четыре стороны. Когда она, наконец, попросит свои вещи, я отправлю их вместе с документами о разводе.
Я замер, не донеся бутылку до рта. Отчаяние, которое весь день назревало внутри, охватило меня. Я сел и забыл про бутылку.
Она не была стервой, и я не хотел, чтобы она уходила. Я хотел, чтобы она была здесь. Со мной. Я хотел слышать ее тихий голос, задающий мне вопросы. Ее дразнящий смех. Хотел, чтобы она посмотрела на меня, изогнула бровь и прошептала: «Отвали, Ванрайан».
Я хотел делиться с ней идеями и слышать ее похвалу. Я вздохнул, и в пустой комнате мой вздох прозвучал тихо и печально. Мне хотелось проснуться рядом с ней и почувствовать, как меня окутывает ее тепло, как она обнимает и оживляет мое мертвое сердце.
Я вспомнил нашу ссору пару недель назад. То, как она пыталась меня убедить, что любовь – это не так уж и страшно. Неужели она испытывала ко мне чувства? Возможно ли это? Я не придал значения ее словам, посчитав их излишне драматичными; слишком много грусти было в ее глазах и слишком много усталости в голосе, когда она призналась, что устала лгать, устала от давящего чувства вины.
Я подчеркнул, что мы никому не вредим. У Грэма появился отменный сотрудник, Пенни жила в замечательном интернате, Кэтрин, когда все закончится, продолжит жить уже совсем другой, лучшей жизнью, ну а я продолжу жить своей. Никто никому не помешает, никто не пострадает.
Как же я ошибался! Ведь страдали и она, и я.
Я хотел, чтобы моя жена вернулась, но не знал, как этого достичь.
* * *"
"Я часами расхаживал и размышлял, не выпуская из рук бутылку виски. Когда около двух часов ночи у меня заурчало в животе, я понял, что давно ничего не ел. Я распахнул дверцу холодильника и схватил контейнер с остатками спагетти. Даже не удосужившись их разогреть, я сел за стол и стал жевать холодные макароны. Даже холодные, они были вкусными. Кэтрин восхитительно готовила. Я вспомнил тот вечер, когда она приготовила мне филе и спаржу с беарнским соусом – угощение, которое не уступало ни одному блюду из «Финлис».
Я искренне похвалил ее, а она в ответ залилась румянцем. Из-за светлой кожи у нее часто розовели щеки, когда она готовила или пила что-то горячее. Напротив, когда она сердилась или нервничала, ее кожа становилась темно-красной, как огонь. А нежный и мягкий румянец делал ее еще красивее.
– Мне нравится, – задумчиво произнес я.
– Нравится что?
– Как ты краснеешь.
