Иван поежился, отшвырнул недокуренную сигарету и шагнул обратно за порог. Еще простудиться не хватало. У него дела — елка, подарки, Новый год. Не может он позволить себе такой роскоши, как заболеть."
"На миг он представил, как бы было здорово увезти Лиду и ее семью на Новый год в Питер. Завтра с утра сесть в машину и ехать, ехать, наблюдая, как бросается под колеса темная лента асфальта, как белеет лес по обеим сторонам от дороги, как постепенно сгущаются сумерки, а свет фар у встречных машин превращается в яркие шары, так похожие на новогодние.
А еще можно останавливаться, чтобы размять ноги на легком, недавно выпавшем снегу. Пить чай из термоса, есть тонкие невесомые бутерброды с копченой колбасой и красной рыбой. Дурачиться и смеяться от того, что настроение такое хорошее и впереди волшебство Нового года, и…
— Это ты виноват. Слышишь, господин Корсаков? Это из-за тебя все.
Услышав свою фамилию, Иван выпал из своих приятных, но абсолютно невыполнимых мечтаний.
Кто ж его отпустит в Питер сейчас, когда преступление еще не раскрыто? Да и сам он не уедет. Совесть не позволит. Против нее-то не попрешь. Он повертел головой, пытаясь определить источник звука, пронзительного и неприятного.
Кричала Галя Маргулис. Стоящая у гроба Гришки, в черном платке, сползшем с неопрятных, давно немытых волос, безумными глазами она смотрела в сторону все еще топтавшегося на пороге Ивана и тыкала в него длинным худым пальцем.
— Что из-за меня? — глупо спросил Иван, физически ощущая тишину, которая, как туман, клубилась вокруг него. Такое чувство, что в этом тумане они были только вдвоем — он и Галина.
— Гришка погиб из-за тебя, — то ли сказала, то ли выплюнула женщина. Сейчас она была похожа на безумную. Так выглядели кликуши у деревенских храмов. — Будьте прокляты. И ты, и твой поганый порт.
Иван отшатнулся, словно сбитый с ног потоком идущей от нее ненависти. На него смотрели десятки глаз, сочувствующих, любопытных, злорадствующих.
Он был чужой. Здесь, да и вообще в этом мертвом городе, в котором женщины теряли молодость и красоту, а мужчины человеческий облик от полной безнадеги, которая правила бал. Тут у взрослых не было настоящего, а у детей будущего. Оттого и главным ощущением, которое сочилось из открытых форточек, щелей разбитых дорог, дверей убогих магазинов, была горечь. Горечь и страх.
