А ночью, сразу же вспомнили Гречман с Чукеевым, пьяный пимокат Лоншаков видел раздетую девку на улице, которую посадили в тройку, а еще — рваное платье на месте убийства осталось. По всем статьям выходило, что девица была либо в связке со злоумышленниками, либо оказалась свидетелем преступления. Сразу же и отрядили Балабанова со строгим наказом: доставить Анну Ворожейкину в сей момент. А она, оказывается, баню ушла топить… И где теперь ее топит, одному черту известно!
— Шибче гони! — покрикивал Чукеев.
А куда шибче, казенная лошадка и так едва из хомута не выскакивала.
Вот и улица Инская, вот и дом Матрены Кадочниковой с яркими синими наличниками. Хозяйка, будто ждала пристава, стояла в ограде, настежь открыв калитку. Круглое рыхлое лицо ее светилось алыми мятежами — испугалась, битая баба, нутром почуяла, что беда прямиком в ее развеселый дом лезет. Затараторила, заахала, приговаривая сорочьей скороговоркой, как она рада пристава видеть, но тот ей в ответ лишь одно буркнул:
— Заткнись!
И первым прошел в дом, бухая сапогами по половицам.
Хозяином сел за стол, отпыхался и приказал:
— Чайку изладь.
Матрена кинулась к самовару, загремела чашками, и скоро на столе уже стояли вазочки с разными вареньями, пряники, каральки, в графинчике с узким горлышком — наливка. Модест Федорович ни от чего не отказывался — все по порядку пробовал, на хозяйку даже глаза не поднимал, словно ее здесь и не маячило. Специально выдерживал, пускай в своей боязни до края дойдет. Выпив и закусив, Чукеев раскурил папиросу и лишь после этого взглянул на Матрену, будто только сейчас и заметил, что мельтешит у стола толстая, краснорожая баба.
Задумчиво, попыхивая папироской, выразил ей сочувствие:
— Тяжеленько тебе, Матрена, придется, ой, тяжеленько…
— Как это? — сразу насторожилась и замерла на месте хозяйка.
— Да уж так, чай, не молоденькая по этапу прогуливаться.
— По какому такому этапу?
— Хэ, а как, ты думаешь, на каторгу доставляют? По этапу. Вот и пойдешь шилом патоку хлебать.
Матрена вздрогнула, чай из чашки плеснулся на скатерть.
Но опытная баба тут же переборола свою растерянность, и круглое лицо сморщилось от сладенькой улыбки:
— Вы все шутки шуткуете, Модест Федорович, пугаете меня, неразумную, аж сердце схватило.
— Не шучу, Матрена, дело серьезное. Убийство в городе, и так складывается, что без девки твоей там не обошлось. Рассказывай все, что знаешь, или я тебя туда же, в пособницы, запишу. Чего надулась, как мышь на крупу? Рассказывай. Все до капли.
