Марлена вспомнила, как молодые ребята охотно скидывают с себя почти всё и не спешат одеваться.
А такие, как она, не любили раздеваться на глазах у всех. Быть может, поэтому люди и носят одежду? Чтобы скрывать тело?
Почему у разума нет формы, которую можно выставить напоказ? Только поступки, которые не нравятся людям. Им приятно смотреть на красивые тела, а от красивой души все воротят носы. Почему?
Но здесь на Эритро, где никого нет, она может раздеться, освободиться — и никто не станет тыкать в неё пальцем и посмеиваться.
Она может сделать что угодно — ведь перед ней целый мир, пустынный, спокойный, он словно мягким одеялом накрывал её своим безмолвием. Она чувствовала, что расслабляется. Какая тишина.
Тишина.
Она выпрямилась. Тишина?
Она готова была снова услышать голос. Больше она не будет кричать, не будет пугаться. Так где же этот голос?
И словно в ответ на её безмолвный зов:
— Марлена!
Сердце её подпрыгнуло.
Но она сразу взяла себя в руки. Нельзя обнаруживать испуга. И, оглядевшись вокруг, Марлена очень спокойно спросила:
— Где ты, скажи?
— Не нужно… нужно… тря-трясти воздух… говорить…
Голос принадлежал Ауринелу, но он не говорил, как Ауринел.
Казалось, что невидимому собеседнику слова даются с трудом, но вот-вот дело пойдёт на лад.
— Пойдёт на лад, — подтвердил голос.
Марлена ничего не сказала. Просто подумала:
— Можно не говорить. Я должна только думать.
— Тебе нужно лишь приспособиться. У тебя получается.
— Но я слышу твои слова.
— Я тебе помогаю — и тебе кажется, что ты меня слышишь.
Марлена осторожно лизнула губы. Нельзя бояться, нужно оставаться спокойной.
— Бояться нечего… некого, — произнёс голос, но он уже не был совершенно похожим на голос Ауринела.
— Ты ведь всё слышишь, не так ли? — мысленно спросила Марлена.
— Это смущает тебя?
— Да, смущает.
— Почему?
— Я не хочу, чтобы ты всё знал. Я бы хотела кое-что оставить для себя.
Она попыталась не думать, что такую же реакцию сама вызывала у окружающих. Но она знала, что мысль нельзя спрятать, и попыталась просто ни о чём не думать.
— Но ты устроена не так, как другие.
— Не так?
— Твой разум. Другие… перепуганные… кривые. А твой… великолепен.
Снова облизнув губы, Марлена улыбнулась. Если здесь видят её разум, значит, он и вправду великолепен. Она немножко загордилась и с сожалением подумала о девицах, в которых нет ничего красивого, кроме внешности.
Голос внутри её произнёс:
— Эту мысль следует отнести к личным?
У Марлены едва не вырвалось:
— Да-да, конечно.
