Для нас, для Лопухины селитряную мануфактуру поставил и дела там наладил. Отчего племянник твой у Петруши в уважении великом. Селитра славная, лучше заморской и много ее. Льву Кирилловичу подсобил с заводами Каширскими, удумав способ переделки свинского железа в доброе и быстрое. Полком конным ныне занимается. И прочее. Отец его совсем не жалеет…
— Дивное ты говоришь. Ему же одиннадцать лет всего.
— В конце месяца будет. Да.
— Тем более. А дел ты перечислила — на троих много.
— Он стал иным после странного события в Успенском соборе.
Повзрослел разом. Вошел туда ребенком. Вышел старцем. Владыко сие чудом назвал. Но просил о том не болтать прилюдно. Чтобы Леша не возгордился и не утратил запал.
— Чудо… это вот эти немецкие платья чудо?
— Ты, отец, глава рода, как говорит Леша, воинской аристократии. Как ты мыслишь в бой вступить в такой своей одежде?
— Так на бой я сменю ее.
— Так если он прямо сейчас? Вон — минута и за саблю хвататься надо али за пистоль? Брат твой задумался во время бунта Софьи.
Крепко задумался. И переоделся. Ибо воинская аристократия должна быть готова к бою всегда.
Федор Авраамович пожевал губы.
— А вот такая одежда, — кивнула она на отца, — она для тех, кто тихо живет в сералях. Просто как украшение или театральная декорация. Не как воин.
— Как будто в немецком платье удобнее.
— Удобнее. Хотя Леше кое-какие детали немецкого платья не по душе. Он больше любит сапоги, чем туфли. В чулках и туфлях удобно ходить по городу. Но для воинской формы он сапоги более ценит.
Да и вообще — мешает мадьярское с немецким. Видел, как Бутырский полк ныне одет?
— Откуда? Я только приехал.
— Вот глянь. Впрочем, немецкое платье все одно лучше боярского пригодно для войны.
— А польское? Оно у него не в почете?
— Али ты забыл какие там рукава? Леша зовет такие платья скоморошьими. Воин должен и в миру быть воином. А что дворяне, что бояре по его размышлению — воинское сословие. А царский дом тем паче. Посему всякие наряды, что мешают при нужде выхватить клинок и добро драться он почитает пустым баловством.
— Скажи на милость… учитель выискался… — покачал головой Федор Авраамович.
— У нас тут две дуэли были. Внука твоего хотели поругать. Так хулителя одели в боярские одежды и выставили против строевого офицера в немецком платье.
— Насмерть?
— Насмерть. — кивнула Евдокия. — Потом второго, что выступал, также. При большом стечении обстоятельств. Ныне противления новой одежде и нет. Кроме того, она не русская, а турецкая.
