— Какого дьявола меня занесло сюда?! Еще одно движение во сне, одно неосторожное движение!…»
— Капитан, что с тобой, капитан?! — наконец услышал где-то позади себя спасительный голос Мазовецкого, который, после паузы, оценив ситуацию, крикнул: — Лежи, не двигайся!
Только сейчас, увидев чуть выше своего лица сапоги Владислава, он понял, что находится на склоне между Монашьей тропой и краем ущелья. И вдруг как-то сразу вспомнил, как он здесь оказался.
— Спусти конец шинели, — подсказал он растерявшемуся Владиславу, пытавшемуся сойти к нему по скользкому укосу.
— Оставайся на месте. Брось шинель или ремень.
Увидев возле себя полу шинели, Андрей захватил ее правой рукой, намотал на кисть, осторожно подтягиваясь левой и подталкиваясь носками сапог, выбрался на тропу и виновато посмотрел на поляка.
— Не удивляйся, поручик, бывает, — почти прошептал он, медленно, все еще с опаской поднимаясь во весь рост. — Оказывается, на войне можно погибнуть и таким вот, совершенно дурацким способом. Я-то об этом не догадывался, иначе не укладывался бы спать на краю бездны.
— Где бы мы ни укладывались на этой земле, все равно просыпаемся над бездной. Если только просыпаемся.
— И все же в лагере об этом происшествии говорить не следует.
— Забыто, капитан. Пришел доложить… Сейчас уже половина пятого утра. Крамарчука все еще нет.
— Черт возьми, я же просил поднять меня в три. Если сержант не вернется, то в три.
— Пытались. Не могли разыскать. Дважды выходили на эту тропу, но не замечали тебя.
А кричать не решались. Отсюда слышно за пять километров. Младший лейтенант решил, что ты ушел в село. Один, не предупредив. И все поверили. Кроме меня.
— Спасибо, друг. Собирай группу.
— Группа ушла.
— Как ушла? Кто?
— Кравцов, Копань, Гаёнок и двое новичков. Повел их младшой. Разведчики дорогу знают. Минут через двадцать будут у села.
— Тогда как ты оказался здесь?
— Не поверишь, предчувствие. Все время тянуло сюда. Хотя все видели, что ты уходил в сторону Черного Монаха.
— За предчувствие спасибо.
Но все же, почему не пошел с ними?
— Если Смаржевский окажется предателем, я обязан был бы сам пустить ему пулю в лоб, — мрачно объяснил поручик. — А он — поляк, офицер. Давал мне приют."
"— Да, ты прав. Тебе пришлось бы труднее всех. Я тебя понимаю. — Беркут оглянулся на пропасть, в которой несколько минут назад мог оказаться, и вновь виновато почесал затылок. — Несколько бойцов должны были уйти на встречу со связным.
— Они уже в пути.
