Так вот, вчера я нашего пана поручика у соседа выследил, а сегодня к табору притопали, но тебя с ребятами не застали. Говорят, полчаса как ушел. Завтра должен вернуться. А я ждать не могу. Не могу — и всё тут. Нервы сдали. Вдруг с тобой что-то случится? Не увидимся же! Знаешь, оно всегда так бывает: вот, вроде уже всё, уже встретились, и вдруг — на тебе!
— Брось, сержант…
— Ну да, снова слюнявлю. Это ты у нас человек бесчувственный. А я не могу. Словом, Мазовецкого я уговорил. Старшина, спасибо ему, объяснил, куда вы пошли.
И сказал, что держите путь к сгоревшей хате лесника. Все выложил. Возле этой хатки мы и взяли ваш след. Земля влажная, поэтому я по нему лучше всякой немецкой овчарки пошел. Ну а по дороге Мазовецкий о твоем плене, о побеге, о многом другом натараторил.
— Ты лучше скажи, где Мария. Что с ней?
— Что? — споткнулся Крамарчук о его вопрос, будто о камень. — Эй, Мазовецкий! Оберфюрер и генералиссимус всех существующих армий! Бери свои намозоленные ноги в руки и дуй сюда! Тут все кругом — свои и наши!
— Ведь ты же искал ее.
И, конечно, нашел, — попробовал вернуть его к разговору Беркут. — Ну, чего замолчал?
— Тебя слушаю, — помрачнел Крамарчук. Снял автомат, повертел шеей, словно освободился от петли, и, не глядя на Беркута, прошел мимо него к едва освещенному бледными лучами камню. — Нет больше нашей Марии. Вот так, во спасение души…
Беркут подошел к нему, опустился на корточки, ошалело посмотрел ему в глаза.
— Ну, говори, говори… — тихо, но властно приказал Крамарчуку, видя, что молчание его может затянуться надолго.
— Что значит «нет»? Что с ней? Ты разыскал её? Что произошло?"
"— А что ты так… вдруг? — жестко улыбнулся Крамарчук. — Рыцарь наш, весь из мышц и стали… Что ты вдруг так заволновался? Нет её — и всё тут. Вычеркни из списков гарнизона еще и медсестру Кристич. Ты же её не подпускал сюда, к нам, к отряду, к спасению. И дождались. На облаву напоролась. В Журавках, что рядом с Горелым.
Она еще полицая какого-то прибила, пробовала прорваться к лесу… Ну и… В общей могиле её… Их там фрицы человек тридцать в тот день положили.
— Подожди, подожди, Крамарчук, — потормошил его Беркут за борта шинели. — Ты вдумчиво, вдумчиво… Вот то, что она?… Что её?…
— В этот раз — всё правда, лейтенант. — Только сейчас Беркут заметил, что посеревшее лицо его сплошь покрыто морщинами. Это было лицо человека, которому далеко за пятьдесят.
