— Значит, и сержанта Крамарчука тоже?
— О сержанте не знаю. Сказано было: «Гарнизон. Посмертно. Медалями ""За отвагу""»."
"— Справедливо, справедливо… — взволнованно прошептал Беркут, чувствуя, что горло ему сжал предательский комок, мешающий и говорить, и сдерживать свои чувства. — Если бы об этом могли узнать бойцы гарнизона! Пока все они еще были живы. Да, пока еще были живы… Если по справедливости, всех их стоило бы представить к званию Героя. Кроме меня, конечно, — виновато как-то улыбнулся он, расстегивая китель, вдруг показавшийся ему слишком тесным и жарким.
— Я всего лишь командовал этими людьми. Сражались они.
— Говорят, вас там заживо замуровали. И спаслись только вы да какой-то сержант.
— Спаслись трое. Была еще медсестра. Сержант Крамарчук и медсестра Мария Кристич. Да, была… Знать бы, где она сейчас. И жив ли Крамарчук.
— А потом вы создали свою партизанско-диверсионную группу…
— Из той группы, которой я командовал до плена, остался только один боец. Польский офицер.
— Польский? Тот самый поручик Мазовецкий?
— О нем вам тоже известно?
— И не только мне.
Вас просили охарактеризовать его более подробно. Говорят, для высокого начальства.
— Вот как? Чем он заинтересовал начальство — этого вы, конечно, не знаете?
— Очевидно, собираются как-то использовать. Я даже слышал, что вроде бы всех наших, советских, поляков-фронтовиков отзывают в тыл. Возможно, хотят сформировать особый отряд. Когда-то же мы дойдем и до Польши. Там он и пригодится.
— Логично.
Где-то вдалеке один за другим прозвучало три разрыва снарядов.
Офицеры переглянулись: до передовой слишком далеко, тогда возникает вопрос, по ком палят немцы.
— Составьте текст радиограммы, товарищ капитан. Радист отморзянит.
— Сейчас составлю.
— А что произошло с вашими людьми? Тяжелые бои? Засада?
— Зажали нас тут в одно время немцы вместе с полицаями да союзничками своими, румынами. Так зажали, что пекло раем показалось.
— И что… все до одного погибли? Кроме этого поручика?
— Видно, такой уж я, к чертям собачьим, командир… — развел руками Беркут.
— Второй раз без войска остался.
— На войне по-всякому… Без дивизий, без армий остаются. Так что это поражение, капитан, историки вам простят.
— Будем надеяться. Кстати, если я верно понял, ваши люди не знают ни о присвоении мне капитана, ни моей настоящей фамилии, потому что называли меня лейтенантом.
— Не знают, конечно. Им известна только кличка: «Беркут».
— Значит, так и буду оставаться для всех, и для вас в том числе, Беркутом.
