Людей они по-настоящему любить не способны — это им кажется слишком больно и накладно, — а любить хочется. Вот и переносят свои чувства на тварей неразумных, но преданных. Ни первые, ни вторые для настоящего дела не годятся — так, расходный материал, пыль под ногами.
Григорий вышел на крыльцо, неспешно огляделся, присел на верхнюю ступеньку, повернул лицо к солнцу, смежил веки. Хорошо! Всё, что нужно, он сделал. И сделал неплохо. Теперь остаётся только ждать. Придёт, никуда не денется. Зоряна-Ольга тогда не пришла, выбрала путь, ему неподвластный.
А эта придёт. Обязательно. Он так видит. Да, Зоряна… Его любовь, его пагуба, его незаживающая рана. Вечное напоминание о первом и самом сокрушительном поражении в той длинной череде битв, которая началась уже больше тысячи лет назад, и конца ей пока не видно.
Глава 24
Греческие попы окончательно обосновались в городе на исходе лета.
Как раз к этому времени были закончены и освящены две церкви и вовсю шло строительство каменного собора. Собор возводили под защитой стен Кремля (заодно и стены укрепляли).
Деревянные же церкви срубили в Верхнем посаде, рядом с Торговой площадью и в Загородье — там, где почти уже слились в одну две некогда отдельные слободы, Кожемяцкая и Лесная. И говорили о том, что скоро будет заложена ещё одна церковь, в Нижнем посаде, чтобы уже ни один конец города не остался без духовного окормления.
Отец Григорий, молодой греческий священник, как раз был назначен настоятелем церкви в Загородье — там, где проживала уже крещёная семья Ольги-Зоряны.
И там, где неподалёку обитал в наёмном жилье и Самовит после того, как продал дом Велеслава в Верхнем посаде. Всё ещё обитал, вернее будет сказать.
Давно нужно было уехать, спрятаться, обосноваться там, где долго не найдут власти — ни княжьи, ни церковные. Как и предупреждал старый волхв Велеслав. И давно всё было к этому готово. Книги Велеславовы бесценные вывезены и схоронены в надёжном месте, лесная дальняя заимка подготовлена, даже и запасы кое-какие на зиму сделаны, и те, кто должен, предупреждены, а всё медлил Самовит, не уезжал из города, как будто ждал чего-то.
И, ясно-понятно, дождался. Потому как тот, кто ждёт, всегда дожидается. Но не всегда это идёт на пользу.
Собственно, тогда уже, с самого начала, он знал, отчего медлит — уж чего-чего, а склонности к самообману у Самовита никогда не было. Не трогается он с места всего по двум причинам. Первая из которых — обыкновенный страх. Страх стать изгоем.
