"
"От этого ответа, данного с хитринкой в глазах цвета виски, которую она видела благодаря загостившейся в комнате белой ночи, у нее перехватило дыхание. Томная нега, раскручивающаяся где-то внутри живота, стремительно завихрялась, закручивалась воронкой, засасывающей в себя мысли и чувства. Ни страха, ни горечи, ни боли, ничего не оставалось внутри, кроме бешено разливающегося по венам желания.
Это с мужем у нее могло получаться «тихонько». Едва тлеющий фитиль не был бикфордовым шнуром и не приводил к мощному взрыву, сметающему остатки сознания.
Она знала, что если они сейчас продолжат, то она не сможет сдержаться, и ее крики действительно разбудят с таким трудом убаюканного сына. Стыдобища-то какая.
Мысль о том, чтобы остановиться, не продолжать, казалась невыносимой. Ирина даже сжалась в предчувствии страшного разочарования. Ей снова захотелось плакать.
– Пойдем.
Она не сразу поняла, что Александр тянет ее за руку.
– Куда?
– В наш маленький рай, – шепнул он ей в ухо и, видя, что она все еще не понимает, добавил: – На сеновал.
– Замерзнем, – с сомнением шепнула ему в самое ухо Ирина и улыбнулась, услышав твердое и горячее: «Нет».
Эта ночь была и похожа, и не похожа на предыдущую. В приоткрытые ворота сеновала заглядывало хмурое небо, словно подсматривая за тем, чем они занимались. До его подглядываний Ирине не было никакого дела. Холодно действительно не было. Александр накрывал ее собой словно ватным одеялом, тяжелым и мягким одновременно.
Его руки и губы были везде одновременно.
Под натиском эмоций Ирине было некогда мерзнуть и некогда думать. Словно на огромных качелях, которые раскачивали над пропастью чьи-то сильные руки, она взлетала высоко в небо, парила над оставшейся где-то далеко-далеко внизу повседневной жизнью. Свистел в ушах ветер, от которого улетали прочь тягостные мысли.
Вжих-вжих… Качели скользили обратно, на мгновение возвращая Ирину на наполненный запахами травы сеновал, и тут же снова уносили далеко-далеко. Вжих-вжих… крепкие мужские ладони ловили ее, не давая упасть, и снова отправляли в волшебный полет.
И было в нем столько счастья, что от него даже становилось немного больно. Но боль эта была не мучительной, а сладкой, требующей повторения снова и снова, и Ирине казалось, что все это сладостное безумие никогда-никогда не кончится.
Она не сразу сообразила, что уже никуда не летит, а просто лежит на покрытом одеялом сене, заботливо укрытая другим одеялом, предусмотрительно захваченным Александром из комнаты.
