Отчего-то Ирина никак не могла отвести от него глаз.
– В общем, когда машина уехала, Ванька и дядя Сережа двинули в обход. Я ж говорю, Ванька тут каждую кочку знал. В общем, в один прекрасный момент, примерно на середине трясины, они перед машиной выскочили. Я удивился страшно. Потому что понимал, что ни за что Поливанова не удастся к преступлению склонить. Говорю им: «Парни, вы чего? Он же сейчас все поймет». А Ванька отвечает: «Недолго ему понимать осталось». Димка Головин затрясся весь. Говорит: «Я на такое не подписывался».
Я говорю: «Я тоже», а Ванька Мохов с Глебовым стоят, лыбятся, говорят: «Вы главное не мешайте».
– А дед что же? – дрожащим голосом спросила Ирина.
– Петр Иванович из машины вылез, как сейчас помню, модный такой, в джинсовом костюме. В город же поехал. Сказал, что давно понял, что с парнями что-то не так. Велел не дурить и уступить дорогу. И тут Ванька его в висок и ударил. Кастетом. Он всегда кастет с собой носил, в кармане.
– То есть моего деда убил Иван Мохов? – уточнила Ирина.
– Не убил, оглушил. Водитель, который в машине оставался, закричал, пытался дверь запереть изнутри, но Глебов его быстро достал и тоже вырубил. В общем, смотрю я, стоим мы четверо рядом с грузовиком, груженным ящиками, а рядом два человека в отключке. И что делать теперь, я вообще не понимаю.
– И что же все-таки сделали?
– Мы с Димоном Головиным ничего не делали. Стояли, как дураки, и смотрели, как Мохов и Глебов Петра Ивановича и водилу в болоте топят.
Они еще живы были, воздух из легких шел. Буль-буль-буль…
Ирину передернуло.
– А когда закончили они, повернулись к нам и сказали, что у нас теперь два выхода: либо мы сейчас вместе выводим машину из топи, прячем ящики в лесу, а затем возвращаемся и топим грузовик, а потом говорим, что он вместе с грузом и двумя людьми утонул. Либо сейчас останемся здесь же, в болоте, а Мохов с Глебовым и без нас всю операцию провернут.
– И вы согласились? – хмуро спросил Веретьев.
– Жить-то хотелось. Они ж на моих глазах кастетами орудовали, мне в болотной жиже быть похороненным не улыбалось.
– Да и алмазы в ящиках подогревали ваше воображение. Не могли вы в этот момент про них не думать.
– Думал, – признался Куликов. – Понимал я, что вся моя жизнь теперь наперекосяк пойдет. Если расколют нас, так пожизненное вкатают, а то и вовсе расстрел. А не расколют – так хоть компенсация будет за все страхи. Вот о чем я думал.
