– Видел я его, Отче! Раньше видел, когда к Ваське Карасю за солью ходил. В зале у Карася картинка в рамке висит, вот на ней и видел.
– Да ты, Никола, толком сказывай, что за картина и, при чём здесь постоялец бабки Степаниды?
– Так я, Отче, и сказываю: на картине той – государь-ампиратор! Так вот странник, что Фёдором Кузьмичом назвался – вылитый самодержец!
– Да ты, Травник, никак белены объелся, или ещё какого дурмана нанюхался! Император Александр I, гонитель веры нашей, уже почитай лет десять, как сгинул! Ступай домой! Не гневи бога и не вздумай кому-нибудь об этом сказывать! Нечего смуту в христианские души вносить, а со странником я сам, с божьей помощью, разберусь.
Ушёл Никола, будто и не было его: растворился в ночи, только пламя свечи колыхнулось. Долго сидел за столом Алексий: уже и свечка догорела и тёплая летняя ночь опустилась на Медведково, а через раскрытое окно потянуло в горницу ночной свежестью. Сверчок в тёмном углу за печкой затянул бесконечную песню, глухо ухнула в чаше ночная птица и над окном прошелестела крыльями в темноте пара летучих мышей, но ничего этого не видел и не слышал Алексий.
Растревожил душу ему Травник своим рассказом, не отпускали старца воспоминания о другой, мирской жизни.
Далеко были его мысли, в том достопамятном 1801 года, когда он был молод, богат и тщеславен. А был он тогда поручиком третьей роты лейб-гвардии Семёновского полка Григорием Ивановичем Крицким – известным во всём полку картёжником и кутилой. Ох, сколько вина было выпито, сколько женских сердец загублено, теперь и не вспомнить! Большим грешником был Григорий.
Граф Пален его тогда приметил, и в свой круг ввёл. Графа окружали всё больше люди родовитые, но Григория приняли, как равного. Льстило это молодому поручику, и чтобы соответствовать окружению, не жалел Григорий денег. А когда отцовское наследство иссякло, граф Пален тут как тут: как старший товарищ, он и советом помогал, и деньгами ссужал, даже карточные долги порой за Григория покрывал.
Не заметил Григорий, как оказался весь долгами, как паутиной, опутанный. Платить надо, а нечем: жалование офицерское, им за полгода вперёд полученное, растрачено давно до последней копейки."
"– Вам, поручик, в вашем положении осталось только стреляться или уходить в отставку с позором! – жёстко сказал граф, когда пришёл к нему Григорий за советом.
– Это, граф, мне и самому ведомо. Не смерти боюсь я, но позора. Офицерская честь мне дороже жизни.
