Причём он тоже спуску не давал, а от боли так просто млел. Короче, наслаждались все, я, как понимаете, был просто лишним. Поэтому до мясной лавки главного людоеда-патологоанатома добрался размеренным шагом, не срываясь на бег, а так, с расстановочкой, чтоб никого не провоцировать на погоню.
— Павлушечка? — Я осторожно толкнул дверь мясной лавки и прижал её ближайшим булыжником — иначе там, внутри, не продохнуть.
— Чего надо, человече? — Над прилавком нависла потная туша лысого, голого интеллигента весом в пятнадцать пудов.
Маленькие глазки цепко ощупали мою новую шашку. Значит, сразу не бросится, забоится…
— Дело есть, — без обиняков начал я. — Хочу знать, как у живых людей жёлтые пятна на руках появляются.
— Мементо мори, — буркнул он, повернувшись ко мне спиной.
— Это понятно. Казак и без того никогда о смерти не забывает, она у нас с рождения за плечами стоит. А всё-таки пятна-то отчего?
— Такие? — Вместо ответа он кинул через прилавок отрубленную кисть человеческой руки.
— Нет, — мужественно преодолев тошноту, пригляделся я.
— У этой пятна какие-то зеленоватые, а мне насчёт жёлтых консультация нужна…
— Консультация, говоришь? Сиречь по-простому в совете да поучении нуждаешься. А чем платить будешь, казаче?
— Не получу ответа — зарублю!
— Иловайский, — укоризненно погрозил мне сосискообразным пальцем голый мясник, — таковой противозаконный поступок более приличествовал бы вашему дяде, Василь Дмитревич крут на расправу и дважды вопросов не задаёт, но вы, молодой человек, дитя иной эпохи и иных формаций! Вам сие должно быть стыдно…
— Ах так… — Я в один миг выхватил взвизгнувший клинок, приложив острие шашки к средней из трёх жировых складок его горла.
Павлушечка даже не моргнул, лишь по-детски удивлённо вскинул белёсые брови.
— И что же дальше, казаче? Убьёшь меня и уйдёшь, не получив ответа?
— Жить захочешь — ответишь!
— O tempora! O mores! — печально вздохнул людоед и, уставившись на меня, просто стал ждать. Да-да, ничего не делая, даже не потянувшись к торчащему за поясом мясницкому ножу или лежащему на плахе топору.
Он чуть прикрыл глаза, сложил грязные руки на груди и лишь, может, самую чуточку отодвинул кадык от моей шашки. Не более.
— Ёшкин дрын тебе в материнскую плату! — с чувством выругался я, бросая клинок обратно в ножны. — Ладно, твоя взяла. Чего хочешь?
— Любви, сочувствия, понимания…
— Что?!! — Я вновь схватился за рукоять, и на этот раз у Павлушечки сдали нервы.
