И дамские белила и румяна — это ещё не самое сложное, так сказал Гвидо. Но он всегда работал в перчатках, и говорил, что не понимает тех дурочек, которые всё это на себя намазывают. Но такие притирания намного дешевле, чем у той же госпожи Клары, поэтому их многие покупают.
— То есть, мне повезло? — хмыкнула Лизавета.
— Конечно! Господин Астальдо сказал — для вас найти всё самое лучшее.
— И теперь, когда я смотрю людям в глаза, да ещё и накрашенная, то что они думают?
— Что вы очень красивая, вот что они думают! Просто вы выглядите совсем не так, как обычная накрашенная дама.
У вас лицо как у человека, а не как у дамы с картины, и не как у посмертной маски. У вас как-то так получилось, что вы как будто и не накрашены вовсе, а глаза яркие. Ярче, чем обычно. А одеть вас по-придворному — так и вовсе!
— Что ты такое говоришь, с чего вдруг красивая? Я старая и толстая.
— Это вы толстых не видели, — замахала руками Аттилия. — По вам видно, что вы жили в хороших условиях и не голодали. У вас очень ухоженная кожа, и волосы тоже.
Ничего себе заявочки! Лизавета в теории знала, что каноны красоты в разное время очень отличались, но столкнуться на практике… Ладно, это мнение девочки. Возможно, мужчины думают иначе.
— А сколько лет твоей матушке? — вдруг догадалась спросить она.
— Тридцать шесть, — без запинки ответила Аттилия.
А по виду — не меньше, чем пятьдесят восемь. Но… Лизавета вспомнила ещё об одном аспекте.
— А сколько у неё всего было детей?
— Всего — тринадцать. Нас осталось восемь, два братика и три сестрёнки не выжили.
И с одной стороны, столько детей — это хорошо, потому что помощь родителям. А с другой — всех же надо кормить, сёстрам приданое выделять, но его, правда, всё равно нет, а братьям — помогать обустраиваться. Я думала, Паоло с лодкой-то женится точно, а он, бестолочь, проиграл её в кости. Так что мне очень повезло, что я маг и что я здесь.
— А во сколько лет твоя матушка вышла замуж?"
"— В пятнадцать. А отцу было уже больше двадцати, он копил на лодку, и накопил, а дом он купил уже после смерти деда, тот немного денег оставил.
Это мне было лет пять, а братьям — и того больше. Скажите, а что было нужно от вас его преосвященству?
— Он хотел знать, какой я веры. А я — никакой.
— И вы ему сказали? — удивилась девочка.
— Именно. Он долго не мог поверить, а потом велел прийти завтра на полуденную службу. Это в шесть часов, так?
— Точно, — кивнула Аттилия. — Я провожу вас, не беспокойтесь.
