– Но лично я в присутствии Адольфа Добельмановича старался себя вести естественно, не выказывая ни малейшего смущения или робости. Я похвалил его за то, что он против пассивного курения и не заставляет предаваться этому пагубному занятию тех людей, которые стоят рядом с ним. Мне кажется, Уильям, у нас с ним возникла взаимная симпатия. Хотя я могу и ошибаться.
– А кто он по национальности? Вам не говорила миссис? Как-то странно звучит его имя с фамилией.
– Я думаю, что он еврей, – шутя, сказал Фредерик.
– А почему тогда у него имя, как у фюрера?
– Это загадка, Уильям.
Спросите завтра об этом у миссис Норис лично.
– А вы? Где вы будете, Фре, когда она придет?
– Я буду рядом, если ты не возражаешь.
– Хорошо. А о чем мне с ней говорить?
Ноги доктора Брауна затекли, и ему захотелось присесть.
– О чем захочешь, Уильям. Можешь общаться с ней свободно на любые темы, как и со мной."
"– Она не сделает мне больно? – опаска прозвучала в голосе человека, который никогда не анализировал причину удара.
– Нет. Не беспокойся об этом. Она – пушистая и ворчливая кошка, которая обожает, когда ее гладят и спрашивают о ее молодости.
– Ее нужно гладить?
– Конечно же, нет, Уильям. Это образно! Достаточно общаться с ней вежливо и с уважением.
– Хорошо, Фре.
Фредерик посмотрел на часы, а затем сказал:
– До завтра, Уильям. У меня есть некоторые важные дела, которые не хотелось бы переносить на более позднее время.
Не беспокойся ни о чем. Не переживай по поводу завтра. Все пройдет так, что ты захочешь еще и повторить.
– Буду переживать. До завтра, Фре. Я тогда послушаю музыку, а то вы меня уже долго отвлекаете от музыки.
– Приношу свои искренние извинения, – улыбнулся доктор и покинул палату своего пациента.
Покончив с бумажной волокитой – ему нужно было написать несколько отчетов в историю болезни своего безымянного подопечного, – доктор Браун вышел из здания больницы и первым делом поднял с земли пригоршню холодного хрустящего снега. Фредерик сжал этот снежок в руке несколько раз, а затем почувствовал резкую головную боль.
Глава восьмая
Чем сильнее доктор Браун сжимал снег в ладони, тем сильнее начинало звенеть в его голове. Какой-то непонятный и болезненный звон, который, казалось, слышит сейчас весь мир, звучал только в его голове. Этот неизвестной природы звон все сильнее и сильнее сдавливал его виски, уши. Давление было невыносимым, и когда доктор Браун от резкого головокружения выронил из руки снег, звон внезапно оборвался.
