Всю терну, до которой только мог дотянуться; всю энергию, дочиста выбрав и ядро, и мир души, и энергетическое тело; он призвал все мистерии, даже те, которыми еще не был готов владеть; его Правило вспыхнуло потоками северных ветров; Истинное Имя, Звезды Пыл, Воин Ветра — все его самые лучшие техники и силы пришли на зов своего владельца.
А когда этого было не достаточно, Хаджар заставил замереть свое сердце и отдал его силу своему мечу, а затем взял больше — взял каждую травинку в мире своей души, взял каждое перо в крыльях Кецаля, взял каждый миг своей жизни, каждый удар своего пульса, каждый шаг своих стоп.
Он знал, как это сделать.
Видел прежде.
Видел, как так же поступила Сера.
Мир загудел и сотрясся ревом исполинского дракона, раскинувшего крылья от левого до правого горизонта. Каждый его клык — словно Меч Небесного Огня, пронзал пространство от небес до Земли, а каждый взмах крыльев — как тысяча горных штормов дальнего Севера, где ледяные ветра заморозят тело за мгновение до того, как яростные молнии расколют мир на части.
А затем дракон сжался в точку, в единые очертания человека с мечом, окруженного синим светом, словно плащ окутавшим его плечи.
И мгновением позже этот силуэт оказался рядом с оборотнем. Синий Клинок по рукоять вошел в грудь Феденриру, не успевшему даже подумать о том, чтобы защититься.
— Использовал все, да? — прохрипел монстр, ронявший капли черной крови. Те, еще до того, как коснуться снега, оборачивались горсткой такого же черного песка.
И одновременно со словами волка за его спиной вспыхнуло синее сияние. Ревущими потоками оно разнеслось в стороны, раскалывая, разрезая, сминая и терзая льды, горы, холмы и долины на многие и многие километры вокруг. Как если бы один единственный удар Безумного Генерала вдруг разрушил саму связь реальности, погрузив последнюю в хаос разрушения.
Пальцы Хаджара ослабли и он отпустил рукоять клинка. Не по своей воли, а потому, что пальцев больше… не было.
Они первыми сгорели в пламени силы, что он занял у мира и самого себя.
Его тело постепенно исчезало в золотом сиянии. Но не было ни боли, ни страха.
Он перевел взгляд с раненных товарищей, затем на Лэтэю, по щеке которой падала одинокая слеза, а затем на пронзенного оборотня.
Единственная мысль, не смолкавшая в сознании Хаджара в этот момент:
— Успел, — думал он, исчезая в пламени. — В этот раз успел.
