Он походил на дождь света, на приглашение к беседе, и Мак засмеялся вместе с ней, даже не зная почему и не желая этого знать.
Наступила тишина, и нежное лицо женщины приобрело сосредоточенное выражение, словно она могла заглянуть в самую его суть, минуя все наносное и притворное, заглянуть в такие глубины, о которых редко, если вообще когда- либо, вспоминают.
— Сегодня очень важный день с очень важными последствиями. — Она помолчала, словно желая добавить веса и без того уже к почти физически тяжелым словам. — Макензи, ты здесь отчасти из-за своих детей, но еще ты здесь для того, чтобы…
— Моих детей? — перебил Мак, — Что ты хочешь этим сказать? Что это значит: я здесь из-за своих детей?
— Макензи, ты любишь своих детей так, как твой собственный отец никогда не умел любить тебя и твоих сестер.
— Конечно, я люблю своих детей. Все родители любят своих детей, — заявил Мак. — Но какое отношение это имеет к тому, что я здесь?
— В некотором смысле все родители любят своих детей, — отозвалась она, не обращая внимания на его второй вопрос.
— Но иногда родители слишком сильно изломаны, чтобы любить их правильно, а некоторые вообще не способны любить их, это ты должен понимать. Но ты, ты любишь своих детей правильно, и это очень хорошо.
— Я во многом научился этому у Нэн.
— Мы знаем. Но ты же научился, верно?
— Полагаю, что так.
— Среди загадок изломанных человеческих душ одна из самых примечательных — умение впускать в себя перемены, — Она была спокойна, словно море в штиль, — Так вот, Макензи, могу я узнать у тебя, кого из детей ты любишь больше других?
Мак мысленно усмехнулся.
По мере того как появлялись младшие дети, он сам не раз задавал себе этот вопрос.
— Я не люблю кого-то из них больше остальных. Я люблю каждого из них по-своему, — ответил он, осторожно подбирая слова.
— Объясни мне это, Макензи, — попросила она.
— Ну, каждый из моих детей уникален. И эта уникальность и ярко выраженная индивидуальность требуют от меня и индивидуального отклика. — Мак откинулся на спинку кресла.
— Я помню, что чувствовал, когда родился Джон, мой первенец. Я был так захвачен мыслями об этой крошечной искре жизни, что начал по-настоящему волноваться, останется ли во мне хоть немного любви для второго ребенка. Однако когда появился Тайлер, было такое ощущение, будто он принес мне некий особенный дар, совершенно новый запас любви, предназначенный именно для него. Наверное, если подумать, именно это ощущает Папа, когда говорит, что «особенно» любит кого-нибудь.
