От войска, с которым он сюда пришел, остались лишь сотни трупов на снегу – ему пришлось пройти мимо них по пути от обоза, – десятки пленных, которых он видел связанными перед воротами, и следы поспешного бегства в самом городе. Ратиславль, где стояли тархановская и кудоярская дружины и хазарская конница, был занят смолянами, и воевода Улав сидел в той самой избе, где сам Хастен ночевал вместе с Ярдаром перед той неудачной битвой в лощине.
Весьма неприятная встреча ждала его перед избой. На снегу лежали два трупа, один – лицом вниз, но по положению головы Хастен понял, что лица там и нет, оно снесено каким-то страшным ударом.
Хазарские расшитые сапоги с загнутыми носами уже кто-то стянул с ног мертвеца, дорогие перстни с самоцветными камнями, разумеется, тоже исчезли, но остатки одежды навели на мысль, что это – Азар-тархан. Хастен в прежние годы знал его достаточно хорошо, чтобы узнать даже со спины. Вторым был труп Заволода. С него тоже был снят доспех и шлем, виделась кровавая рана на горле, куда вонзилась стрела.
Умер он красиво, но любоваться оказалось некому, кроме того смолянского ратника, что выпустил стрелу и теперь на стоимость воеводского доспеха и оружия собирался купить целое стало разного скота.
Никто еще не сказал Хастену ни слова о той участи, которая может его ожидать, но, когда бережатые провели его мимо двух трупов возле крыльца, возникло чувство, что ему суждено стать с ними третьим. И наверное, очень скоро. Хазарское и кудоярское войско обезглавлены. Он, Хастен, считал себя головой тархановского войска и понимал, что придется разделить участь бывших соратников.
"
"Когда Хастена ввели в избу, он не сразу решился поднять глаза. Его гордость и привычка главенствовать, которой всю прежнюю его жизнь мешал лишь немного Ярдар, и раз в год – приезжий тархан, теперь были придавлены положением пленника и от этого он как будто утратил душу, а потому не мог смотреть людям в глаза – ведь при обмене взглядами души прикасаются друг к другу. Душа Хастена была если не мертва, то оцепенела, и он лишь беглым взглядом окинул сидящих и стоящих русов.
Даже грязный пол в затоптанной соломе казался опасным, множество чужих ног в башмаках и поршнях выражали враждебность, воздух давил. Два застывших трупа на снегу снаружи как будто провожали его своими незрячими глазами, ожидая себе товарища, и стена избы им в этом не мешала.
– Послушай, – начал Улав, – как тебя, Хастен?
– Так меня зовут, – подтвердил пленник, и то не сразу, глядя в пол.
