Тогда Карлссон взглянул на свое пухленькое тело и увидел, какая постигла его беда, увидел свой синий комбинезончик и понял, что он — больше не Маленькое привидение из Васастана, а всего-навсего — Карлссон.
Чуточку смущенно плюхнувшись, он приземлился возле Малыша и сказал:
— Ладно, беда может случиться даже с самым лучшим на свете… только что мы видели этому пример… ну да ладно, во всяком случае, это — дело житейское!
Бледная как смерть фрёкен Бокк сидела, не спуская глаз с Карлссона.
Как выброшенная на берег рыба, она ловила ртом воздух. Но в конце концов ей удалось выдавить из себя несколько слов:
— Кто… кто… милостивый Боже… кто это такой?
И Малыш, глотая слезы, ответил:
— Это — Карлссон, который живет на крыше.
— А кто такой, — задыхаясь, спросила фрёкен Бокк, — кто такой — Карлссон, который живет на крыше?
Карлссон поклонился:
— Красивый, и весь такой умный, и в меру упитанный мужчина в цвете лет.
Представь себе, что это я и есть!
КАРЛССОН — НЕ ПРИВИДЕНИЕ! ОН ВСЕГО-НАВСЕГО КАРЛССОН
Этот вечер Малышу никогда в жизни не забыть! Фрёкен Бокк, сидя на стуле, плакала, а Карлссон стоял чуть поодаль, и вид у него был почти что пристыженный. Никто не произносил слова, все было просто ужасно.
«От таких дел на лбу появляются морщины», — думал Малыш, потому что так иногда говорила мама. Это бывало, когда Буссе являлся домой с тремя плохими отметками сразу или же когда Беттан ныла и клянчила дубленку как раз в то время, когда папе надо было платить за телевизор.
Или же когда Малыш, бросив камень на школьном дворе, разбивал стекло. Тогда мама, вздыхая, говорила: «От таких дел на лбу появляются морщины!»
Примерно то же самое чувствовал в эту минуту Малыш. Фу, как все это неприятно! Фрёкен Бокк плакала так, что слезы градом катились у нее по щекам.
А почему? Только потому, что Карлссон оказался вовсе не привидением.
— Прощай моя телевизионная программа! — сказала она и злобно поглядела на Карлссона. — А ведь я уже сказала Фриде…
Закрыв лицо руками, она душераздирающе заплакала, и никто так и не смог расслышать, что она сказала Фриде…
— Но ведь я же красивый, и чертовски умный, и в меру упитанный мужчина в цвете лет, — пытался успокоить ее Карлссон.
