Разгоряченный Иван Захарыч в красках расписывал Ванессе перспективы и гонорары. Она слушала растерянно, теребя пальцем завиток на коротких волосах, и беззастенчиво рассматривала Славочку. На следующий день на репетиции в небольшой комнате парижской консерватории Ванесса решительно закрыла дверь на замок, подошла к Славочке и обвила его шею кукольными ручками.
– Целюй меня! – Она увлекалась русским языком, гордясь тем, что кто-то из ее предков бежал из Петербурга в Европу после революции 1917 года.
Славочка оторопел, замотал головой, как бестолковый бычок, бессмысленно замычал.
Ванесса цепко обхватила его голову и сама впилась ему в губы. Славочка запаниковал. Он не знал, что делать со скрипкой и смычком, куда пристроить руки. У Ванессы была бархатная кожа, пахнущая белыми простынями, и прохладные нежные ладошки. Она походила на новенькое миниатюрное мыльце, которое выкладывали в дорогих отелях на сияющий фаянс раковин. Соприкасаясь со Славочкой, Ванесса размылилась, стала влажной, потеряла форму и выскользнула из рук.
– Совсем не нравлюсь? – удивилась она.
– Ты очень хорошенькая, Ванесса, – зачем-то по-английски ответил Славочка.
– А почему равнодушен? – напирала она по-русски.
– Я просто растерялся.
– У тебя есть любимая в России?
– Нет.
– Ты – гей?
– Нет.
– Тогда я всему тебя научу. – Она посмотрела в его глаза, будто оценивала масштаб предстоящих вложений в учебу и процент окупаемости.
– Давай продолжим репетировать. – Славочка попытался перевести разговор. – С третьей цифры ты вступаешь очень напористо, думаю, тебе просто нужно влиться в мою тему.
– Я попыталась влиться в тебя, но ты не захотел.
У Ванессы была прекрасная техника, ее маленькие пальчики летали по грифу, будто к каждому из них были приделаны мультяшные крылышки. Смычок подпрыгивал, взмывал стремительно и опускался, пружиня на струнах в балетном плие. На зрителей она производила неизгладимое впечатление: крошечная и метущаяся феечка с кожей цвета английского фарфора и головой одуванчика, опыленного сажей.
Славочка наблюдал за ней увлеченно, как за диковинной зверюшкой, коалой или сурикатом, умиляясь, как движения лапок-мордочек напоминают наши, человеческие. Музыку он не слышал. «Пропускай ее через яйца, кретин, через легкие, через глотку, слышишь!» – всплывали в памяти вопли Филизуга. Ванесса не пропускала музыку ни через то, ни через другое, ни через третье. Бах, Шуберт, Стравинский отскакивали от нее, как горошины от новенького ламината.
