Зоя светилась от счастья и на правах владелицы лака несколько раз прошлась пальцами по его волосам, правильно распределяя каштановые пряди. Славочка не обращал на нее внимания, переговариваясь с Антоном:
– Меня в конце отделения поставили. А у них поезд в девять вечера приходит на Казанский. Не знаю, как разорваться. Какого черта их несет!
– Ну я-то в начале. Отыграю да и поеду встречу. Ты только опиши мне их и номер поезда-вагона дай, – успокоил Антон.
– Мама такая крупная, высокая. Сестренка Катька смешная, синеглазая, с ямочками на щеках: – Славочка потеплел.
– Вот по ней я реально соскучился. Ты все-таки самый надежный, братан.
– Да ерунда. Смотри, кто в зал пришел. – Антон выглянул из-за кулис. – Сайгонский Иван Захарыч.
– Кто это?
– Да продюсер офигенский, потомственный импресарио. Че только он здесь забыл? А рядом с ним мужик, который тебя встречает по вечерам."
"Славочка поморщился. Филизуг начал его раздражать. К ребятам подошел Костик. Воротник его рубашки завернулся вовнутрь, бабочка обреченно висела на растянутой резинке.
От него пахло спиртным.
– Костян, перед выступлением можно было не нажираться? – Антон был искренне расстроен.
– Да я немного, вдохновения лишь черпнул. – Костик пытался пригладить чуб.
– Зоя, займись лучше нашим коллегой, приведи его в концертный вид. – Славочка смахнул с себя альтистку, как назойливую муху.
Зоя, вздохнув, брезгливо начала поправлять Костику рубашку.
Иван Захарыч мерно посапывал под фуги и прелюдии, не открывая глаза ни на монотонного Антона, ни на запыхавшуюся Зою, ни еще на десяток гнесинских студентов.
Филизуг его не тревожил. Сайгонский поднял веки, когда душный зал прорвало ностальгическое виолончельное глиссандо Костика.
– Талантливый парень, – шепнул он Филиппу Андреевичу. – Но сопьется, умрет в канаве.
– Откуда знаешь?
– Я их сотнями видел. Они всегда играют как в последний раз.
Зал долго не отпускал Костика. Он растрогался, сыграл на бис кружева «Вариаций на тему рококо» Чайковского.
Потом поклонился в пояс, как посыльный перед царем-батюшкой. Его бабочка на обвисшей резинке достала до пупка, и первые ряды загоготали, утирая слезы.
– Ей-богу, прекрасен, шут гороховый, – умилялся вспотевший Иван Захарыч. – Ну ладно, разбуди, когда твой лабать начнет.
– Да ты и сам проснешься, Ваня. Из гроба встанешь, – вальяжно развалившись в кресле, заверил Филизуг.
– Джузеппе Тартини. «Дьявольские трели». Соната для скрипки с оркестром.
