Как всегда, бархатно извлекая звук, как всегда, филигранно доставая каждую ноту, вибрируя ей или подбрасывая на стаккато. Выглядел он стройным, элегантным, чуть уставшим и немного снисходящим до поклонников в зале. Но Асе показалось, что от него ушло то острое чувство скольжения по самому краю, которым он мог заразить каждого, кто слышал его раньше. Даже смычок Рэйфа Файнса с Арбата балансировал на пике удовольствия ярче, ощутимее. Возможно, это была молодость. Просто молодость. Асе стало приятно от того, что не она одна лишилась такого богатства.
Герленовая дама вдруг повернула голову и протянула бинокль:
– Посмотрите на его лицо вживую, насладитесь же! – сказала она возбужденным шепотом.
Ася настроила колесико под свои очки и поймала Славочку в фокусе. Он был красив, наполнен, велик. Крупные капли пота дрожали, как всегда, на лбу, любимая Асина венка вспухла в напряжении на шее, наполовину скрытая наглухо застегнутой рубашкой. «Почему любимая? Почему моя любимая? Разве я любила в нем хоть что-то?» У Аси сорвало кран, и слезы хлынули ручьями.
Она беззвучно рыдала, не понимая, зачем и от чего.
Мгновенно вспомнился один концерт в средних классах, где каждый должен был выступать с сольным номером. Школьный актовый зал затопило, начало задерживалось, трое уборщиц огромными тряпками полоскали сцену, сцеживая грязную воду в алюминиевые ведра. Они сидели за кулисами верхом на разбитом столе с горой сломанных декораций и болтали ногами.
– Волнуешься? – спросил Славочка."
"– Ага, руки ледяные. – Ася растирала ладони, пытаясь нагнать в них кровь.
– Тебе снятся кошмары?
– Бывает.
– Расскажи.
– Снилось недавно, как человек без кожи стоял у моей кровати.
– Душил тебя?
– Не успел, я проснулась.
– А мне часто снится один и тот же сон. Не будешь смеяться?
– Нет.
– Я иду в музыкалку и встречаю прекрасную женщину с двумя нотными папками. Одну она легко держит в руке, прижимая к груди, а вторую – очень тяжелую – волочит по земле. Я спрашиваю ее: «Что это?» Она говорит: «Это хорошие ноты, а вот здесь – плохие».
И я, знаешь, наклоняюсь, чтобы увидеть плохие. И тут нижняя папка лопается, и из нее вырываются отвратительные, гнилые, зловонные ноты с длинными, склизкими штилями и хвостами. Они оплетают меня и душат, душат… – Славочкин голос сорвался на слезы.
– Клюев, ты че? Не бывает у тебя плохих нот. Ты ж этот, юный гений, гордость нашей школы, будущее страны.
– Издеваешься?
– Нет. Просто ты стремишься к совершенству, а твое внутреннее «я» тебя критикует.
