Но то, что он предоставит последнее слово мне и признается в любви — это казалось нереальным, из области фантастики.
Он не дал мне времени отреагировать на сказанное, развернулся и ушёл. А я стояла, смотря ему вслед, и когда пришла в себя, поспешила закрыть дверь. Но внутри меня она распахнулась настежь.
Я вернулась к дочери, которая увлеченно досматривала мультфильм, села рядом с ней, обняла её и оставшийся день провела в вакууме своих мыслей. Не хотела ни говорить, ни есть, ни видеть кого-либо. Мне было необходимо одиночество.
И мой ребёнок, как никто другой, умеет чувствовать меня, поэтому, она весь день спокойно смотрела один мультфильм за другим, рассматривала книжки, играла в игрушки, находясь в поле моего зрения, но не беспокоя меня. Мне было необходимо разобрать бардак в своей голове, расставить всё по местам.
Предложение Роланда пристрелить и избавиться от него было абсурдным. Лишить его жизни, значит лишить жизни меня. Возможно, предложи он мне сделать это раньше, я бы, охваченная обидой, с радостью согласилась.
Но сейчас, я способна признаться себе, что он — часть меня, часть моей семьи. И его смерть разбила бы мне сердце так же, как и смерть мамы, брата и сестры.
«Я люблю тебя, Медея» — я так и осталась витать где-то между этими словами, блуждая среди букв и эмоций, вложенных в каждое из них. Ещё никогда эти слова не звучали так прекрасно. И я впервые слышала от мужчины такую осознанность и ответственность за своё признание.
Наверное, я слаба и слишком зависима, раз эти слова сумели предопределить всё дальнейшее моё существование.
На следующее день, я уже сидела в небольшом доме на окраине Москвы с Роландом и Эрнестом напротив трёх мужчин, ответственных за жизнь многих семей, в том числе и нашей. Они недоуменно смотрели на отца, что-то говорили, не веря своим глазам. Я же осталась в роли женщины Роланда. Папа не захотел раскрывать всех карт, и мы с ним согласились.
Сначала, от нахлынувших воспоминаний, мне хотелось зарыдать и забиться в истерике.
Потом наброситься на этих гнусных людей в приступе ярости, задушить, разрезать и сжечь. Но я держала себя в руках, надев на себя маску безразличия и холодного расчета.
Как только шок сошёл с их лиц, из уст одного полились грязные слова в адрес отца. Уверена, это происходило от страха, ведь появление Эрнеста значило одно — возмездие близко. Но мне всё равно хотелось вцепиться ногтями в его мерзкие глаза со скользким взглядом, выколоть их.
