Чтобы народ не сомневался, что почтили именно Шишкова, скверик тогда же украсили небольшим бюстом писателя (которого из-за бороды некоторые принимали то ли за художника Сурикова, то ли за сказочника Бажова). Местечко было тихое и уютное. Ходили, правда, среди краеведов слухи, что именно в этом скверике, когда Шишков был еще не советским классиком, а благополучным господином инженером императорского геодезического ведомства, Ольховские мазурики по ночному времени сняли шубу с припозднившегося франта. И обиженный Шишков в одной из своих самых знаменитых повестей изобразил под видом города Разбойска именно Шантарск…
Шумков расхаживал неподалеку от бородатого бюстика, то и дело глядя на часы.
Двое бичей, примостившиеся было под сенью классика раздавить бутылочку, покосились на «генерала» и на всякий случай убрались восвояси. Даша опустила стекло и закурила, старательно оглядываясь.
Прошло минут пять. На противоположной стороне скверика остановилась темная иномарка, кажется «ауди». Даша ее, конечно зафиксировала, но особенного внимания не обращала.
Зато Шумков, когда машина призывно прогудела, уставился в ее сторону, потом прямо-таки помчался к машине, не стал даже удлинять путь, следуя по дорожке, – перемахнул через невысокий, по колено, гранитный барьерчик.
Дашин шофер торопливо включил мотор. Она жестом велела не суетиться – иномарка не спешила отъехать, – поднесла к уху приемник.
Слышимость была прекрасная. Пришлось даже приглушить звук – Шумков во весь голос, захлебываясь и частя, рассказывал жуткую историю своих недавних хождений по мукам – причем безбожно привирал, приписывая Даше самое хамское обхождение, угрозы и чуть ли не рукоприкладство.
– Поближе немножко, – сказала Даша. – Во-он туда, чтобы можно было номер рассмотреть…
Шофер проехал метров пятнадцать. Теперь можно было разглядеть капот иномарки. Шумков тараторил, чуть ли не стеная…
«Ага, – сказала себе Даша. – Дело-то даже облегчается…»
Это была машина Стольника. Сам он к тому времени уже стал задавать вопросы, определенно стараясь унять разыгравшуюся фантазию собеседника и выкачать максимум толковой информации, что было делом нелегким: разнервничавшийся орел-атаман, воочию узревший призрак мрачного каземата, был перепуган не на шутку.
Кажется, до него только сейчас стало помаленьку доходить, что между суровой жизнью и игрой в солдатики – дистанция огромного размера.
– Глупости все это, Константин Михайлович, – сказал в конце концов Стольник, когда смог вставить словечко.
