Допив, я решила, что пора и назваться.
— Я Тоня. Ваша племянница.
Тетка фыркнула и забрала у меня кружку.
— Да вижу, не слепая.
— Что видите?
— Чья ты дочь. На лице все написано.
Давешняя круговерть взялась за свое. А я почувствовала головокружение. Господи, да как же это все не вовремя! У меня ж здоровье всегда было как у космонавта, а сейчас я чувствовала себя киселем. Овсяным — потому что он самый противный на вкус!
Комната нехорошо, предательски подрагивала перед глазами, и я все никак не могла ее как следует разглядеть.
И я посмотрела на тетку. Вблизи сходство было не таким ошеломляющим, но все равно… я почувствовала, что в горле набухает комок, голова кружится все сильнее, и поняла, что имею все шансы опять ничего не сказать. Да только что сказать-то?..
— Вот видите, тетя, — сиплым и чужим голосом торопливо заговорила я. — Все повторяется. Да только как-то наоборот. Мамка моя когда-то брюхатая из дому убежала. А я, наоборот, брюхатая к вам прибежала. Потому что не к кому больше. Гоните меня, тетя, гоните…
Я всхлипнула, стены закачались, снова полетели перед глазами чёрные мушки.
А тетка споро подскочила ко мне и подхватила под спину, обняла и прижала голову к груди.
— Тихо-тихо, голуба моя! Ты чего это удумала — тетку родную так пугать? Ну-ка, ну-ка, ляг да подыши. Я сейчас еще водички принесу.
— Не надо! — замотала я головой, утыкаясь лицом в мягкую растянутую футболку. — Обнимите меня покрепче, тетя.
И она обняла. Сопроводив свои действия долгим вздохом.
— Горе ты мое луковое…
***В общем, ревела я примерно полчаса.
Ну, может, минут двадцать. Ну пятнадцать — точно. Даже тетю довела до того, что она несколько раз оттирала тыльной стороной руки щеки — а уж она плакать была не мастерица, это я откуда-то уже знала.
— Ладно, все, хватит сырость разводить, — Антонина Петровна похлопала меня по спине. — Ты с дороги, чай, голодная? Ты полежи, а я на стол соберу.
Я неохотно выпустила тетушку из своих рук. И тоже принялась смущённо вытирать лицо. А потом решила вытащить себя из мягкого плена перины и подушек — не привыкла я лежать, когда помочь можно.
Но не тут-то было. Голова снова — чтоб ее! — закружилась. А я, бессовестная и невоспитанная племянница, — выругалась. Отчасти матом.
— Да что ж такое! Как развалюха прямо! — я сердито шмыгнула носом и села обратно на постель. — Никогда такого не было!
— Так ты и в тягости поди не была никогда до этого, — хмыкнула тетка, ставя на стол кастрюлю.
Эта простая мысль вогнала меня в ступор.
