Я люблю видеть ужас в глазах людей, и это никогда не изменится, — прошептал я резко, потому что это было правдой.
Она посмотрела на меня.
— Ты самый жестокий человек из всех, кого я знаю. Ты забрал у меня все.
Я кивнул, потому что это было правдой.
— Немногие девушки могут вынести тьму. Я не могу ... я не буду заставлять тебя быть со мной. Ты свободна.
— Вольна делать, что хочу, — прошептала она, теплая и мягкая. Дразнящая. — Даже взять в свою постель другого мужчину?
Взрыв ярости наполнил меня. Я хотел ее для себя, хотел остаться единственным мужчиной, который когда-либо пробовал эти идеальные губы, который когда-либо заявлял на нее права, но больше всего я хотел, чтобы она тоже этого хотела.
Я проглотил свою ярость.
— Даже это, — сказал я и продолжил хриплым шепотом, — Я не остановлю тебя. Я не буду наказывать тебя за это.
Она понимающе улыбнулась."
"— Но ты убьешь любого, кто прикоснется ко мне.
Я приблизил наши губы.
— Не просто убью, а уничтожу самым жестоким способом за то, что они прикоснулись к тому, чего недостойны.
В ее глазах мелькнул вызов.
— Ты достоин?
Я завладел ее ртом, жестко и отчаянно, прежде чем отстраниться.
— О нет, Ангел. С того дня, как я увидел тебя, я знал, что я наименее достоин из всех.
Я не должен был прикасаться к ней, но я был гребаным ублюдком и взял все, что она хотела дать.
Она подняла голову и посмотрела на меня. Она медленно расстегнула мою рубашку, одну пуговицу за другой, и она подалась под ее изящными пальцами. Она положила ладонь мне на грудь, на сердце.
— Есть ли там что-то, способное на любовь?
Моя гребаная грудь сжалась.
— Что бы там ни было, оно твое. На какую бы любовь я ни был способен, она и твоя тоже.
Она обхватила мое лицо ладонями, ее глаза были свирепыми, почти жестокими в своей интенсивности.
— Ты безнадежен, Римо, — прошептала она, и я горько улыбнулся, потому что знал это.
Она покачала головой.
— Но и я тоже, потому что даже свободна делать, что хочу, я выбираю тебя. Я не ангел. Ангел не полюбил бы такого человека, как ты, но я люблю.
Я люблю тебя.
И она поцеловала меня грубо, жестокость, с яростью и любовью, и я поцеловал ее в ответ с той же любовью, с той же яростью.
Эта девушка украла мое черное сердце. С первого взгляда мне захотелось обладать ею. Сначала уничтожить наряд, а потом Данте, потому что это стало непреодолимой потребностью, ненасытной тоской. И в конце концов, Серафина была той, кто владел мной, черным сердцем, осужденной душой, израненным телом.
