В-в-вах!
Тот самый филин, зыркающий огромными глазищами, вмиг полыхнул огнем. Затрещали сгорающие перья, потянулся дым, послышался короткий птичий крик, и на камень упала дергающаяся обгорелая птичья тушка. М-мать… обгоревший филин с пережженными лапами и крыльями все еще жил… новая огненная вспышка, из бьющейся о камень птичьей головы рванулось пламя, и филин наконец-то затих… Плотно сжав губы, отец Флатис протянул руку к следующей ни в чем неповинной птице. И снова полыхнуло пламя…
А если бы не было у нас волшебника с огненным даром?
Истыкать птиц стрелами? Руками ведь до них не дотянуться, высоко сидят.
Не заставлять же людей или гномов карабкаться по отвесным мокрым стенам. Но и получить в итоге живую птицу, превращенную в подушечку для иголок, продолжающую смотреть… страшно как-то… а еще эти редкие жалобные крики, выворачивающие нутро наизнанку…
Проигнорировать птиц? Но их взгляды… к тому же чувствует мое сердце, что если в ближайшее время Тарис не пойдет на штурм, то подобные «гости» навестят нас еще не раз, дабы ввести наши души в смущение.
И тогда вокруг поселения прибавится число подобных «живых» чучел, неотрывно смотрящих на тебя слезящимися глазами и жалобно плачущих, прося их отпустить или убить…
Будь же ты проклят, Тарис с черным сердцем! А если бы ты сам оказался на месте этих зверей?
Впрочем… он ведь и оказался. Почти два века пролежал заживо погребенный, плача, стеная, проклиная… вот только полученный им самим урок не пошел впрок, раз уж он продолжает творить подобную гнусь…
– Когда я доберусь до глотки Тариса, – спокойно вымолвил я, глядя, как вспыхивает очередная птичка невеличка, – я подарю ему такой кошмар, что погребение заживо покажется ему раем!
– Его надо сжечь! А пепел развеять! – отрезал старик.
– Если уж добрался до гадины – дави быстро и беспощадно!
– О, – заметил я. – Пощады не будет точно! Уж мне вы можете поверить! Однажды я эту тварь спустил под лед!
– И возразить-то нечего, – вздохнул старик, вновь поднимая задымившуюся руку.
По ущелью поплыл сероватый дымок с запахом сгоревшей плоти.
Я даже не поморщился – привычный для меня запах, особенно после зачисток шурдских гнездовищ.
Веревочная петля захлестнулась вокруг волчьей шеи, зверя рвануло вверх и вперед, ударив о твердый камень стены. Замершее животное даже и не пошевелилось, лапы остались выпрямленными. Лишь глаза жили, да из пасти сорвался тонкий испуганный визг.
– Пробуй, – кивнул старик на неподвижного зверя, перевалившегося через край.
