Потому уже на второй-третий день марша по расхлябанным российским проселкам, когда все еще только вываривается и может завершиться буквально ничем, когда все еще рыхло и, точно студень, проваливается сквозь пальцы, вокруг дяди Паши, как бы сами собой, образуются очень похожие на него, такие же крепенькие, малоразговорчивые мужчины, в основном пожилые, невзрачной внешности, лысоватые, – о чем-то с ним договариваются, кивают, исчезают на неопределенное время и вдруг появляются на пикапчиках, груженных армейской тушенкой.
Откуда-то возникают три могучих «газона», обтянутых по ребрам брезентом, в них теперь под постоянной охраной находится запас продовольствия (хотя бы на сутки вперед надо иметь, говорит дядя Паша), одеяла бесплатно предоставляет местная фабрика, работающая на армию (все равно военное ведомство не может расплатиться аж с прошлого года), а брезентовые палатки, каждая на двадцать пять человек, презентует другая фабрика, будто скопированная с предыдущей. Правда, ставить эти палатки толком никто не умеет, зато двойной широкий брезент можно без проблем расстелить на земле, положить на него десяток-другой людей, все же не на голую почву, а на случай дождя, прикрыть сверху второй палаткой.
Проблема ночлегов таким образом решена. Возникают откуда-то трое врачей, немедленно сформированных дядей Пашей в особое подразделение, – и туда же он зачисляет десяток студентов-медиков. Материализуются, точно из воздуха, походные кухни; каждое утро они снимаются раньше других и уходят вперед, и когда к месту привала подтягивается основная колонна, приготовленный без особых изысков обед уже поджидает.
Дымится в громадных котлах перловка, чуть сдобренная тушеным мясом, нарезан хлеб – примерно по четвертинке на каждого едока, и певучие женщины с акцентом, напоминающим, что южные рубежи России совсем рядом, наливают всем жаждущим сладкую коричневую бурду с чайным запахом."
"И все это – без нервозности, не повышая голоса, не высказывая ни к кому никаких претензий.
Загорелая лысинка дяди Паши отсвечивает, кажется, одновременно в десяти разных местах. Непонятно, когда он спит, а может быть, в эти дни и не спит вовсе: щеки у него проваливаются, а выветренная кожа, как на муляже, прилипает к костям; проступают на скулах веточки узловатых артерий. Но все равно дядя Паша остается ровным и невозмутимым. Вероятно, ничто не может вывести его из равновесия. С той же несокрушимой уверенностью решает он и другую проблему.
