Свет немного переместился, наверное, фонарь перекидывали в другую ладонь, послышались торопливые удаляющиеся шаги.
А затем оставшийся на месте преследователь нехотя объяснил:
– Сейчас мы отвезем тебя… к одному человеку… Расскажешь ему все, что знаешь. Абсолютно все. Потом мы тебя отпустим. Но если ты попытаешься что-то скрыть – смотри. Ты об этом сразу же пожалеешь…
Он, по-видимому, говорил что-то еще – вероятно, запугивал, угрожал в случае отказа немыслимыми мучениями – человек, облитый ярким лучом, не слушал его, точно луч одновременно пронизывал ужасом: слова до сознания не доходили, воспринимался только безжизненный вязкий голос.
Вдруг над самым его ухом приглушенно, но внятно сказали:
– Сначала – в соду, а затем уже – в мыльный раствор. Я тебе тысячу раз объясняла…
И еще более внятно:
– Ну – помню, помню…
– А помнишь, так и не путай!…
Голоса раздавались как будто из окна за спиной. Правда, никакого окна у него за спиной не было. Но человек об этом не знал. И поэтому, вряд ли отдавая себе отчет в том, что делает, изо всех сил ударил назад – кулаками, локтями, напряженным одеревеневшим затылком.
Это была чисто животная попытка вырваться. Он ни на что не рассчитывал. И однако вместо каменной тверди его тело проломило что-то очень непрочное – посыпалась штукатурка, мелкие дробные камешки и, сделав по инерции пару шагов, он внезапно оказался в довольно большом помещении, наверное в моечной, потому что там в огромных чанах бурлил кипяток и возвышались на длинных столах беспорядочные груды тарелок.
А два странных существа в халатах с закатанными рукавами, не выпуская посуды из рук, очень медленно пятились, точно завороженные.
– Ох! – растерянно сказало то из них, которое выглядело постарше.
А молодая посудомойка швырнула об стену с грохотом разлетевшуюся чашку и, завизжав, замахав ладонями, опрометью бросилась куда-то в глубь помещения. Распахнулась щербатая дверь. Вслед за ней он проскочил в эту дверь и заметался в коротком тупике коридорчика.
Выхода из коридорчика не было, а были еще две двери – обе запертые и не поддающиеся никаким усилиям. Он напрасно тряс их и наваливался всем телом. Лампы дневного света горели на потолке. Слышалась разухабистая гнусная музыка. И одновременно – крик, распирающий посудомоечную. Вероятно, «люмпены» пролезли в дыру вслед за ним.
Выбора не оставалось.
Он поднял над головой сцепленные полусогнутые руки и, как дровосек, ударил ими в стенку перед собой.
