В принципе «падающей звездой» уже можно пользоваться, вчерне собрано, остались лишь некоторые мелочи. Сейчас она их спешно доводит. Естественно, что при такой загрузке Алисе было не до меня. Я был здесь как ребенок, отвлекающий взрослого человека от трудной и серьезной работы.
В том-то и дело, что всем им было не до меня. Солдаты монтировали «звезду» и охраняли крепость. Сил было мало, и караулы менялись каждые четыре часа. Петип по своим таинственным надобностям пропадал в городе. А когда не был там, приглядывал за мной и Алисой, видимо, по приказу Гийома.
Мирра крутилась на кухне, обеспечивая наше маленькое хозяйство. Сидящей просто так, сложа руки, я ее ни разу не видел. И Гийом тоже не имел ни одной свободной минуты. Он, по крайней мере, два раза за ночь обходил караулы, – днем, как я уже говорил, это было моей обязанностью – непременно выстаивал дежурство и сам – то в одной, то в другой части крепости, подолгу совещался с Петипом, когда тот возвращался из города, трижды уходил вместе с ним и как-то раз даже заночевал вне дома, (этой неожиданной свободой мне воспользоваться не удалось).
Чем он там занимался, по-прежнему оставалось загадкой.
Впрочем, Алису, по-моему, это не слишком интересовало.
– У каждого свое дело, – сказала она мне как-то вечером. – Гийом – опытный воин, он знает, что от него требуется…
Кстати, после очередной их отлучки я перестал чувствовать мокрый озноб, тянущий неизвестно откуда, – вероятно, Гийом нашел и закрыл в Петербурге еще одно черное зеркало, – а когда у него выдавалось немного свободного времени, он склонялся над странной картой, сделанной из мягкой ткани.
Рисунки на карте были нанесены красками и, видимо, от руки: толстый розовощекий младенец, трубящий в морскую раковину; змей с двумя головами, выныривающий из звездной пучины; что-то вроде распластанного в нижней части холста мохнатого скорпиона.
Карта напоминала те наивные схемы мира, которые делали на Земле в древности: вот тут обитают люди с песьими головами, а здесь – государство скачущих на конях амазонок.
Что это все обозначало, я мог только догадываться. Но по лихорадочному блеску глаз, становящемуся день ото дня все сильнее, по провалам щек, по суровости, очерчивающей теперь мушкетерскую внешность Гийома, можно было судить о том немыслимом напряжении, в котором он пребывает.
Гийому, видимо, тоже приходилось несладко."
"Только для меня у них не было никакого занятия.
