Занимаешься чем-то своим, никого не трогаешь, думаешь, что находишься в одиночестве, ну и ведешь себя соответственно, и вдруг – натыкаешься взглядом на согнутую, будто из пластилина, фигуру, – понимаешь, что он пребывает здесь уже довольно долгое время, изучает тебя, наблюдает за каждым твоим движением, и непонятно, что он тут углядел и какие из этого сделал выводы.
По-моему, даже Алиса его немного побаивалась.
Во всяком случае, заметив, как я к нему в первый день обратился, отозвала меня в сторонку и предостерегла:
– Знаешь, ты с этим, Петипом, пожалуйста, будь поосторожнее. Ему незачем знать некоторые вещи, касающиеся только нас с тобой.
– А что, слугам вы не доверяете? – ехидно спросил я.
– Это – слуга Гийома, – с досадой сказала Алиса. – Я тебя предупредила – делай, как знаешь…
Больше она к этой теме не возвращалась.
"
"Впрочем, и без Алисиного предупреждения никакой охоты откровенничать с желтолицым Петипом у меня не было. Зато с Миррой, служанкой самой Алисы, возникли совсем иные проблемы. Внешность ее в противоположность Петипу была совершенно земной, разве что, более экзотичной, чем мы, в Петербурге, привыкли; на мой взгляд, несколько негритянского типа: полные яркие губы, чуть фиолетового оттенка, смуглая кожа, приплюснутый и довольно широкий нос, – ноздри подрагивали, когда она со мной разговаривала – глаза будто две чашки топленого шоколада, и громадная пена мелко-пружинистых, тоже подрагивающих африканских волос.
Точно Мирра буквально минуту назад вырвалась из знойной саванны. Для дождливого и хмуроватого Петербурга вид действительно экзотический.
Впечатление это усиливалось голубым, как у космонавтов, комбинезоном – цельным, с длинной молнией впереди, заправленным в легкие полусапожки. Причем, эластичная и, видимо, очень тонкая ткань, облегая тело, подчеркивала все детали. Даже соски прорисовывались сквозь голубую материю. Из-за этого Мирра выглядела как бы полностью обнаженной.
